— Ну? — Наташа кивнула на папку. — С чего начнёшь: с диагноза или с завещания?
Лера сжала края пластика так, что он чуть хрустнул.
— Я не хотела…
— Хотела, — спокойно перебила Наташа. — И правильно сделала. Я тебя двадцать лет знаю. Если бы не открыла — я бы решила, что с тобой что‑то совсем не так.
Она потянулась к чайнику, налила себе воду в кружку.
— Чай?
— Нет.
— Вот, — хмыкнула. — Уже пошли серьёзные разговоры.
Лера опустилась на стул. Ноги вдруг стали ватными.
— Наташ, ты… правда…
Она не знала, за какое слово ухватиться: «уезжаешь», «сдаёшь ребёнка», «продаёшь квартиру», «меняешь жизнь». Все они казались одинаково чужими во рту.
Наташа села напротив, подогнула под себя ногу, обхватила кружку ладонями.
— Давай так, — сказала. — Ты задаёшь вопросы, я отвечаю честно. Без «всё будет хорошо», «не переживай» и прочего мусора. Согласна?
Лера кивнула.
— Хорошо. Тогда первый: ты… умираешь?
Наташа вскинула бровь.
— Начали издалека, — сказала она. — Нет. Врачи говорят, что сейчас — нет. Есть ремиссия, наблюдение, вот это всё.
— То есть… ты можешь жить долго?
— Могу, — кивнула Наташа. — Могу и недолго. Как, впрочем, и ты.
Лера поморщилась.
— Не шути так.
— Я не шучу, — Наташа отпила чай. — Это главная проблема всех здоровых: они думают, что у них подписка на жизнь без даты окончания.
— Тогда зачем… всё это? — Лера кивнула на папку. — Если ты не собираешься умирать…
— Я собираюсь перестать жить вот так, — Наташа обвела рукой вокруг. — В этом городе. В этой квартире. В этой роли.
— В роли матери?
Наташа задержала на ней взгляд.
— О, ты решила сразу ударить по больному, — сказала тихо. — Молодец.
Лера вздрогнула.
— Я не…
— Лер, — Наташа устало потерла переносицу. — Если мы начнём ходить вокруг да около, мы так и останемся в тех же жизнях, из которых я пытаюсь вылезти. Спрашивай прямо.
Она говорила спокойно, но Лера видела, как у неё дрожит левая рука.
— Ты правда хочешь отдать сына бывшему мужу?
— Не «отдать», а оформить так, как давно есть по факту, — поправила Наташа. — Он и так живёт у него большую часть времени.
— Но это же…
— Это честно, — перебила она. — Я последние два года больше проводила время в онкоцентре, чем с ним. А его отец… как ни странно, оказался тем самым стабильным взрослым, которым я никогда не была.
В горле у Леры пересохло.
— Он ведь тебя любит.
— И будет любить, даже если в бумажке будет написано «основной опекун — отец», — пожала плечами Наташа.
Лера почувствовала знакомое жжение где‑то под грудью.
— Ты так говоришь, будто это… легко.
— Это не легко, — резко ответила Наташа. — Я месяц ревела каждый раз, когда видела его рюкзак у двери. Но потом я поймала себя на том, что цепляюсь не за ребёнка, а за роль. За то, чтобы можно было сказать «я мать‑одиночка, у меня тяжёлая жизнь».
Она усмехнулась, но в этом смехе не было радости.
— Болезнь выжгла из меня кучу шелухи, Лер. В том числе и эту.
Лера попыталась представить: Аня, Ваня, чемодан у двери, она сама, подписывающая бумагу «передаю опеку». Её вывернуло изнутри.
— Я бы не смогла, — прошептала.
Наташа посмотрела на неё мягче.
— Вот поэтому это моя жизнь, а не твоя, — сказала. — И мой план, а не твой.
Она постучала пальцем по папке.
— Здесь не только про ребёнка. Здесь про то, что я больше не хочу жить как… как привидение в собственной истории.
— Привидение?
— Ага, — кивнула. — Ходить по одной и той же квартире, мыть одну и ту же посуду, ездить в одну и ту же редакцию, где меня уже давно списали в «старый фонд», и одновременно каждый месяц сдавать анализы, чтобы понять — я ещё здесь или уже пора на выход.
Она усмехнулась.
— Это, знаешь ли, такое лайтовое чистилище: ты вроде жива, но всё время ждёшь решения комиссии. Мне не больше года осталось, я чувствую.
Лера опустила глаза на бумаги. Строчки сливались: номера полисов, коды диагнозов, фамилии врачей.
— И ты решила…
— Решила, что раз мне выдали этот чёртов второй шанс, я потрачу его не на то, чтобы снова влезть в те же стены, — Наташа кивнула в сторону комнаты. — А на то, чтобы попробовать жить так, как еще не жила.
— Поэтому другой город?
— Поэтому другой город, другая работа, другие люди, — кивнула она. — Я подалась в исследовательский проект при клинике. Им нужна не пациентка, а человек, который умеет писать, говорить, объяснять. Журналист с опытом и диагнозом.
Лера моргнула.
— То есть ты поедешь… работать?
— Представляешь, — фыркнула Наташа.
— Тогда зачем эти все… — Лера коснулась кончиками пальцев завещания.
— Потому что я, в отличие от здоровых, теперь умею считать риски, — спокойно ответила Наташа. — Там эксперименты, новые препараты, свои «если». Если что-то пойдёт не так — мне нужно знать, что ребёнок не окажется в подвешенном состоянии.
Они замолчали.
Часы на стене отстукивали секунды, как капельница.
— Почему ты мне не сказала раньше? — спросила Лера. — По телефону.
— Потому что по телефону ты бы начала спасать меня сразу, — спокойно ответила она. — Приехала бы не слушать, а переубеждать. А так у тебя был шанс хотя бы доехать в поезде и поностальгировать о том, какими мы были молодыми и глупыми.
Лера почувствовала укол обиды.
— То есть ты мне не доверяешь?
— Наоборот, — Наташа откинулась на спинку стула. — Я тебе доверяю настолько, что знаю: ты начнёшь лезть в самую боль. И если честно хотела спросить: ты сюда приехала как подруга или как комиссия по нравственности?
Вопрос хороший.
Лера открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Я… не знаю, — наконец призналась. — По пути сюда я представляла, что ты… не знаю… лежишь, как в кино, бледная, слабая, и я буду тебя подбадривать. Готовить супчики. Гладить по руке.
— А я тут, наглая, с планом Б, — усмехнулась Наташа. — Разочаровала?
— Не знаю, — честно повторила Лера. — Мне страшно.
— Мне тоже, — кивнула Наташа. — Просто я уже устала бояться в одиночестве.
Она потянулась, забрала у Леры папку, неторопливо сложила бумаги, защёлкнула застёжку.
— Смотри, — сказала. — Я не отказываюсь от жизни. Я отказываюсь от варианта последние дни прожить скучно.
Она пододвинула папку Лере обратно.
— Ты можешь быть против. Можешь считать, что я эгоистка, плохая мать, безответственная дура. Это твоё право. Но я прошу об одном: выслушай до конца, прежде чем начинать меня спасать.
Лера поймала себя на том, что дышит слишком часто. Сделала усилие, выровняла вдох.
— Хорошо, — сказала. — Расскажи мне всё. С самого начала.
Наташа кивнула, как будто этого и ждала.
— С самого?
— С того момента, когда ты решила, что хочешь исчезнуть, — уточнила Лера.
Наташа задумалась, покрутила кружку в руках.
— Тогда нам придётся вернуться в тот день, когда я впервые увидела своё имя в истории болезни, — сказала тихо. — И в тот, когда я поняла, что меня в этой истории слишком много для других и слишком мало для самой себя.
Она перевела взгляд на часы.
— Но это будет длинный рассказ. Хочешь, перенесём на утро?
Лера покачала головой.
— Нет.
Наташа улыбнулась краем губ.
— Вот теперь это похоже на ту Леру, которую я позвала, — сказала. — Ладно. Тогда слушай.
И начала.
…
Она говорила негромко, почти без драматических пауз, перескакивая с фактов на детали, с дат на запахи. Про то, как сначала списывала усталость на работу, потом на осень, потом на возраст. Про случайный анализ, проверку «на всякий случай». Про взгляд врача, который вдруг стал слишком серьёзным.
Про химию, от которой выпадали не только волосы, но и какие‑то внутренние опоры. Про людей, которые исчезали — вежливо, деликатно, «чтобы не мешать, не навязываться».
Про то, как она впервые испытала не страх смерти, а злость на то, что если всё закончится, то так: в бесконечных больничных коридорах, с телефоном в руках и незакрытыми файлами статей на ноутбуке.
И про тот момент, когда анализы вдруг показали «ремиссию», и врачи сказали: «Поздравляем, вы можете вернуться к нормальной жизни».
— Я вышла из кабинета, — Наташа смотрела куда‑то в сторону, словно снова шла по тому коридору, — села на лавку во дворе и поняла, что не помню, когда у меня была «нормальная жизнь».
Лера слушала и чувствовала, как внутри у неё что‑то сдвигается. Наташин рассказ был как зеркало, в котором она не хотела себя видеть.
У неё не было диагноза. Не было химиотерапии. У неё были обычные анализы, обычные планёрки, обычные дети с обычными простудами. Но ощущение «привидения в собственной жизни» она знала слишком хорошо.
Когда Наташа замолчала, чай в её кружке успел остыть. За окном начинал бледнеть рассвет.
— Вот, — сказала она, будто поставив точку. — Это была первая серия.
— А вторая — это план Б? — тихо спросила Лера, кивая на папку.
— Вторая — это ты, — неожиданно ответила Наташа. — Потому что, как ни странно, самое сложное в этом всём — не придумать, как исчезнуть. А решиться рассказать об этом тому, кто видел тебя живой. У меня есть к тебе предложение, но об этом завтра, пойдем спать, я устала.
Этой ночью Лера впервые поняла, что приехала не к «больной подруге», а к человеку, который стоит на границе между двумя жизнями. И что вопрос теперь не только в том, удержит ли она Наташу от прыжка, но и в том, не придётся ли ей самой спуститься с привычного берега.
продолжение