В поезде можно позволить себе ничего не решать, просто смотреть в окно на полосы снега, на редкие огни станций и думать о чем хочешь.
Этой зимой окна были почти чёрными. Отражение возвращало ей усталое лицо, слипшиеся от сухого воздуха волосы и тот самый взгляд, который она стала в себе ненавидеть: взгляд человека, который всё понимает, но делает вид, что «так надо».
— Чай, кофе, — проходя мимо, спросил проводник.
Лера мотнула головой и всё‑таки остановила его.
— Чай, чёрный. Без сахара.
Сахар она не ела уже пару лет — экономия на мелочах превратилась в привычку. Сначала это было про фигуру, потом про здоровье, потом просто про деньги: пачка сахара, пачка печенья, пачка нервов… где‑то они все складывались в общий минус.
Телефон завибрировал. На экране — «Сергей». Муж.
Она пару секунд смотрела на имя, будто вспоминала, кто это. Потом взяла трубку.
— Да.
— Ты уже далеко? — его голос звучал хрипло. На заднем плане — телевизор и детский кашель.
— Уже Рязань проехали, наверное, — сказала. — За окном темно, не видно.
— Дети уснули только что, — вздохнул он. — Ваня истерил, что ты уехала.
Лера почувствовала, как что‑то кольнуло под рёбрами.
— Ты сказал ему, что я скоро вернусь?
— Сказал. Он спросил «когда точно», я не смог ответить.
Она отвернулась к окну, хотя там всё равно была только её собственная тень.
— Через три дня, Серёж. Как и говорила.
— Ну да. Просто ему четыре, для него «через три дня» — как «никогда».
Они оба замолчали.
— Как Аня?
— Уткнулась в телефон, — с сухой усмешкой отозвался он. — Пишет подругам, что «мать свалила, а я тут нянькаю брата».
Лера поморщилась.
— Передай ей, что «мать свалила» к подруге, которая лежала под химией, пока все жили своими жизнями.
— Не начинай, — устало сказал Сергей. — Я не против твоей поездки, ты же знаешь.
Она знала. Он действительно не был против. Он вообще редко был против — просто слегка растерян, когда что‑то выбивалось из привычного ритма.
— Я позвоню завтра детям по видеосвязи, ладно? — сказала Лера.
— Ладно.
Пауза стала слишком вязкой.
— Лер…
— Что?
— Ты надолго к ней?
Она закрыла глаза.
«К ней» — это к Наташе. Серёжа никогда особо не ревновал её к друзьям, но Наташу не любил. Не потому, что она была плохой. Напротив — слишком яркой. Та, которая всегда «знает, как надо», «умеет жить», «не терпит скучных браков».
— На пару дней, — повторила Лера. — Она… просила. Сказала, что у неё «важное решение» и хочет лично поговорить.
— По поводу болезни?
— Я не знаю, — честно ответила Лера. — По телефону она отшучивается.
Сергей вздохнул.
— Ладно. Позвони, когда доедешь.
— Угу.
Она сбросила звонок и пару секунд держала телефон в руке, как чужой, слишком тяжёлый предмет. Потом положила на столик, к стакану с чаем, который уже успел остыть.
Поезд глухо стучал, как старое сердце, которое давно работает на силе привычки, а не на желании жить.
Когда‑то поезда были для неё синонимом свободы.
Давным-давно Лера и Наташа, сидели на подоконнике общаги, свесив ноги в открытое окно, и мечтали, как будут ездить на поездах «куда глаза глядят».
В итоге - Наташа уехала. Лера — осталась.
Они познакомились в десятом классе, когда Наташа перевелась к ним из другой школы. Лера слишком хорошо помнила тот день: новая девочка с короткой стрижкой, в немодной джинсовке, но с таким видом, будто ей всё равно, что о ней подумают.
На первом же уроке литературы Наташа спорила с учительницей о смысле «Господина из Сан‑Франциско», а после урока сказала Лере:
— А ты чего молчишь, у тебя же глаза живые.
Лера тогда только промычала что‑то невнятное. Ей было привычно не высовываться.
Потом они сидели на лестнице и делили одну шоколадку на двоих. Наташа рассказывала, что уедет в Москву, будет писать статьи, книги, «что угодно, лишь бы не продавать колбасу в местном магазине».
Лера кивала и думала, что это всё как кино. Красиво, но не про неё. У неё был вполне нарисованный маршрут: институт в их городе, работа, муж, дети, может отпуск в Турции раз в три года, если повезёт.
В итоге всё так и получилось. Почти.
— Все хорошо? — заглянула в купе проводница.
— Да, спасибо, — ответила Лера.
Ей хотелось сказать: «нет», но это уже были тонкости, которые никого не интересовали.
Она снова взяла телефон, открыла чат с Наташей. Последние сообщения:
«Ты приедешь?»
«Да. Билеты купила.»
«Только не пугайся, ладно? Я стала страшной»
«Ты всегда была страшной. По характеру»
«Вот и хорошо, жду тебя»
Наташин юмор был таким же, как всегда: сухим, чуть злым, но не обидным.
Лера набрала: «Скоро буду. Как ты там?»
Ответ пришёл почти сразу:
«Уже купила сыр и вино. Назад дороги нет»
Она усмехнулась.
Назад дороги нет — это, кажется, была их общая мантра в девятнадцать. Тогда это значило «вперёд, к мечтам». Сейчас — что‑то другое.
Город встретил её серостью. Ни тебе открыток, ни красивых видов — обычная зима в обычном российском городе: каша под ногами, промятый снег, облупленные фасады.
Таксист, крепкий мужчина лет пятидесяти, всю дорогу молчал, только раз спросил:
— По навигатору ехать или знаете дорогу?
— По навигатору, — ответила Лера.
Она и правда почти не помнила этот район. Когда‑то приезжала к Наташе в центр — крутиться по редакциям, кофейням, кинотеатрам. Сейчас адрес вёл в спальный массив: типовая высотка, одинаковые окна.
«Переехала, что ли?» — подумала Лера.
Наверху, на девятом этаже, дверь открылась почти сразу после звонка.
Наташа стояла на пороге в бесформенном свитере и спортивных штанах, с кружкой в руках. Волосы собраны в небрежный пучок, лицо без макияжа, глаза — те же. Только под ними залегли тени, а на шее тонко проступила сеть каких‑то новых морщин.
— Боже, да ты вообще не изменилась, — выдохнула Лера и тут же поняла, что это ложь из вежливого набора.
— Врунишка, — хмыкнула Наташа. — Заходи.
Квартира пахла жареным луком, чаем и чем‑то больничным — то ли лекарствами, то ли хлоркой.
— Ты переехала? — спросила Лера, снимая ботинки.
— Ага, — кивнула Наташа. — Центр теперь для молодых и наглых. Я переехала туда, где лифт иногда застревает и соседи знают, когда ты ставишь чайник.
В коридоре стояли две большие коробки, заклеенные скотчем. На одной маркером было написано «КНИГИ. НЕ ТРОГАТЬ». На другой — «РАЗНОЕ. ПОТОМ».
— Ты ремонт делаешь? — как можно небрежнее спросила Лера.
— Угу, жизненный, — отозвалась Наташа. — Проходи на кухню.
Кухня была маленькой, но странно пустой. На подоконнике — только кактус и бутылка с водой. На столе — два бокала, тарелка с сыром, нож. Холодильник прикрыт магнитами, среди которых Лера узнала один — они покупали его вместе в Питере, когда заночевали в хостеле, потому что не хватило на отель.
— Помнишь? — Наташа заметила её взгляд.
— Как мы тогда застряли в лифте вчетвером и один мальчик читал нам стихи? — усмехнулась Лера. — Помню.
— Ага, — сказала Наташа. — Тогда я думала, что застрять в лифте с незнакомцами — самое страшное, что может случиться в жизни.
Они обе на секунду замолчали.
— Как ты? — наконец спросила Лера.
Наташа пожала плечами.
— Врачи говорят, что я в ремиссии. Это когда вроде бы не умираешь, но и не живёшь, — усмехнулась. — Ты как?
Лера хотела ответить что‑то стандартное — «нормально, работа, дети», — но вдруг почувствовала, что не может.
— У меня… всё как у всех, — произнесла. — Муж, дети, ипотека, усталость.
— Значит, жива, — заключила Наташа. — Уже плюс.
Они выпили по бокалу вина, поговорили о мелочах: про школу Ани, про Серёжин ремонт, про погоду. Слово «рак» ни разу не прозвучало вслух, но стояло в комнате, как ещё один невидимый гость.
В какой‑то момент Наташа встала, пошла в комнату и вернулась с тонкой синей папкой. Положила её на край стола, как ставят лекарство, о котором всё равно придётся говорить.
— Это что? — спросила Лера.
— Позже покажу, — отмахнулась Наташа. — Ты с дороги. Ешь сыр, пока я не передумала делиться.
Она улыбнулась, но пальцы, которыми она крутила нож, выдали напряжение.
Лера почувствовала, как внутри поднимается старое, знакомое беспокойство. Та самая смесь: «я хочу знать всё» и «я боюсь знать хоть что‑нибудь».
Она прекрасно помнила, как однажды двадцатилетней ночью сидела на полу в Наташиной общаге и держала её за руку, пока та плакала из‑за какого‑то парня и проваленных экзаменов. Тогда всё казалось смертельно серьёзным.
Сейчас слово «смертельно» приобрело другой вес.
— Ты сказала по телефону, что у тебя важное решение, — напомнила Лера. — Что за решение?
Наташа посмотрела на неё долго, слишком долго для простого ответа. Потом взяла бокал, сделала маленький глоток и поставила его обратно.
— Скажу, — пообещала. — Но не сегодня. Сегодня ты просто ешь сыр и притворяешься, что мы опять студентки. Сможешь?
Лера кивнула.
— Смогу.
Она соврала второй раз за вечер.
Ночь в чужой квартире всегда звучит иначе. Часы тикали громче, чем дома. Холодильник урчал, как живой кот. За стеной кашлял кто‑то из соседей, и сквозь щель под дверью в коридор пробивалась полоска тусклого света.
Наташа ушла спать в свою комнату, оставив Лере раскладной диван в маленькой проходной.
— Если что, буди, — сказала она на прощание. — Я всё равно сплю, как собака.
Лера долго ворочалась, слушала незнакомые звуки, прокручивала в голове диалоги с мужем, детьми, с самой собой. В какой‑то момент поняла, что хочет пить, и вышла на кухню.
Кухня встретила её полумраком и запахом вчерашнего чая.
Она налила себе воды, сделала пару глотков и уже собиралась вернуться, как заметила синюю папку на подоконнике. Та самая, что Наташа принесла вечером.
Папка лежала ровно, будто ждала.
Лера замерла.
«Не твоё дело», — сказала внутренняя взрослая часть.
«Она сама положила её на виду», — возразила другая, любопытная и тревожная.
Рука потянулась сама.
Пластик был холодным на ощупь. Застёжка щёлкнула почти неслышно.
Внутри — копии документов: диагноз, выписки из больницы, заключения врачей. Лера быстро пролистала их, чувствуя, как где‑то внутри поднимается тошнота. Такие бумаги всегда пахнут одинаково — дезинфекцией и чужой судьбой.
Под ними — другое.
Справка о регистрации по новому адресу — в другом городе. Заявление о смене места работы. Черновик письма в какую‑то зарубежную клинику — не про лечение, а про участие в исследовательской программе.
Дальше — проект договора купли‑продажи квартиры. Заявление о передаче ребёнка (имя Лера узнала — тот самый подросток, о котором Наташа вскользь говорила: «у него свои дела, ему не до меня») под опеку отцу.
И ещё лист: черновик завещания.
Лера поймала себя на том, что перестала дышать.
Это был не просто набор бумаг. Это был аккуратно собранный план исчезновения.
Всё в рамках закона. Сменить город, отдать ребёнка отцу «ради его стабильности», продать квартиру, уволиться, подписать какие‑то бумаги с клиникой, уехать «на неопределённый срок».
«Я не хочу умирать, я хочу исчезнуть», — вдруг услышала она Наташин голос в голове, хотя та этого ещё не говорила.
Лера закрыла папку, словно обожглась.
На кухне скрипнула дверь.
— Не спится? — Наташин голос прозвучал хрипловато.
Лера обернулась.
Наташа стояла в проёме, в том же свитере, только без кружки. Смотрела не на неё — на папку в её руках.
Пару секунд они молча мерили друг друга взглядами.
— Извини, — выдавила Лера. — Я… увидела её и…
— И решила, что это какой‑то интересный сериал, который можно приоткрыть на середине, — тихо договорила Наташа.
Не было ни злости, ни удивления. Только усталость.
— Ты сама оставила её на виду, — слабо возразила Лера.
— Потому что знала, что ты не уснёшь, — пожала плечами Наташа. — А я не умею начинать серьёзные разговоры трезвой и при свете дня.
Она прошла на кухню, села за стол, подтянув колени к груди, как делала когда‑то в общаге.
— Ну что, — вздохнула. — Добро пожаловать в мой план Б. Или С. Я уже запуталась в буквах.
Лера медленно опустилась на стул напротив, всё ещё сжимая папку.
— Ты… правда собираешься всё это сделать? — спросила.
Наташа посмотрела ей прямо в глаза.
— А ты правда думала, что я позвала тебя просто «поболтать»?
Поезд, который вывез Леру из её привычной жизни, вдруг показался ей детской игрушкой на фоне того поезда, в который уже одной ногой стояла Наташа. Поезда без обратного билета.
продолжение