Дарья Десса. Авторские рассказы
Котлеты для близнецов. Часть 3
– Простите, ради Бога, – сказал Холмогоров голосом низким, бархатистым, с едва уловимой московской картавостью. – Самолет из Гайаны задержали. Таможня, понимаете, со своим уставом. Вы уж не обессудьте, – он сказал это так просто, так по-человечески, что Блюменталь растерялся, потому как ожидал чего угодно – холодного начальственного тона, требований, претензий, может быть, даже скандала. А тут – извинения.
Дальше – больше. В головах Семидесятникова и Блюменталя рухнул гениальный план, который они лелеяли все эти дни: споить гостя до проверки. У них уже был накрыт стол в кабинете – водка «Столичная», осетрина горячего копчения, икра, соленые грузди. Беленькая была закуплена по спеццене, осетрина выпрошена у владельца рыбного магазина. План был прост: сначала банкет, потом цех. В состоянии алкогольного дурмана даже самая провальная симуляция может показаться верхом совершенства, если правильно её преподнести.
Но Холмогоров, едва взглянув на накрытый стол и потянув носом воздух, покачал головой.
– Спасибо, коллеги, но давайте сначала дело, – сказал он твердо. – Время – деньги. А у меня сегодня еще самолет в Новосибирск. Успеем – отметим запуск. Не успеем – будем разбираться, почему этого не произошло. Как говорится, кто виноват и что делать.
Фраза «время – деньги» прозвучала не как назидание, а как простая констатация факта, не требующая обсуждения. Но вот последнее показалось угрозой.
Местные повздыхали про себя и повели гости в цех. Марина уже стояла у пульта. Она пришла в шесть утра, задолго до назначенного времени. Проверила все соединения, перезагрузила сервер, прогнала короткий тестовый цикл. Вчера вечером, когда цех опустел, она сидела здесь и плакала от бессилия, потому как снова наступила на те же грабли: на шестом этапе, после плазменной резки, программа вставала, и девушка не могла понять почему. Инструкция говорила одно, логика подсказывала другое, а немецкая железка упрямо делала третье.
После этого Марина не спала вообще. Сначала перечитывала конспекты, потом просто сидела на стуле рядом с пультом и смотрела в темноту цеха, где гигантские тени станков казались живыми существами, затаившими дыхание в ожидании утра, чтобы сожрать нелепую девчонку с потрохами Она думала о своих близнецах – Сонечке и Мишке, которых оставила с соседкой тетей Галей. Дочери нужно было утром сделать прививку, а сынок, кажется, опять простудился. Марина чувствовала себя кругом виноватой – перед детьми и тётей Галей, перед этим проклятым станком, который никак не хотел ей подчиняться. Даже перед самой собой, потому что хотела ведь в детстве стать ветеринаром. Но к старшей школе у нее так хорошо стало получаться с математикой и физикой, что она изменила своей мечте.
К девяти утра Марина была уже в полной боевой готовности, но внутреннее напряжение нарастало с каждой минутой. Когда в цех вошла процессия: Холмогоров, Блюменталь, Семидесятников, главный механик, начальник ОТК, еще какие-то люди в пиджаках, – у девушки перехватило дыхание. Семидесятников, быстро подойдя, опередив остальных, не стесняясь в выражениях впихнул ей последнюю порцию своего «бодрого напутствия». Встал близко, так что она почувствовала запах дешевого табака и несвежего воротничка.
– Ты это, Марина, – прошипел он, брызгая слюной ей на кожу, – слушай сюда. Если тут начнешь своими дрожащими ручонками фигню разводить и симуляцию провалишь – я тебя с волчьим билетом уволю. К чертовой матери. Да так, что тебя потом ни на один завод в этой стране не возьмут. Поняла? Смотри у меня, чтоб без ошибок. Чтоб как по нотам. Ты поняла?!
Марина кивнула, дрожа губами. Пальцы, лежащие на клавиатуре, были ледяными и влажными.
Холмогоров стоял чуть поодаль, у стеклянного ограждения, за которым начиналась линия. Он не задавал вопросов, не сверлил взглядом, не перешептывался со свитой. Просто застыл, сложив руки на груди, и смотрел на Марину и пульт, на замершее в готовности оборудование. Иногда переводил взгляд на Семидесятникова, который продолжал что-то шептать на ухо девушке, и в его глазах появлялось что-то – то ли удивление, то ли усталость. Кажется, он видел такое уже много раз, и никогда ему подобное не нравилось: когда начальник перед важным делом накручивает подчиненному мозги, заводя до отказа, как пружину.
– Начинайте, – наконец сказал Холмогоров.
Марина запустила программу. На мониторе побежали зеленые строчки кода, поплыли имитационные параметры, графики, диаграммы. Линия ожила: где-то вдалеке загудели приводы, клацнули реле, раздалось характерное шипение пневматики.
Сердце девушки колотилось, мешая дышать. Она знала: сейчас, буквально через три минуты, будет первый сложный узел – плазменная резка. А через семь минут после него – переход на формовку. Именно здесь она валилась каждый раз.
Первый этап прошел гладко. Второй – тоже. Но на третьем, когда программа начала обработку данных от датчиков температуры, на экране вспыхнул желтый треугольник – предупреждение. Руки Марины дрогнули. Она закусила губу так сильно, что почувствовала соленый привкус крови. В глазах защипало, мир поплыл.
Сзади раздался тяжелый, злой вздох Семидесятникова. Марина услышала, как он переминается с ноги на ногу, как его дыхание становится чаще. Еще секунда – и не выдержит. Она знала это.
– Ну чего ты вошкаешься?! – всё-таки рявкнул он, не сдержавшись. – Что за ерунда за такая? Ты чего, специально нас решила подставить? Давай, делай уже что-нибудь! – всё остальное им произнесенное подпадало под категорию «обсценная лексика».
Марина нажала не ту кнопку. Сигнализация заверещала громче. На экране желтый треугольник сменился красным крестом. Остановка. Девушка замерла и сжалась, как человек, который привык, что его нещадно лупят за малейшую провинность. Рукоприкладством Семидесятников, конечно, никогда в отношении нее не занимался, но и словами мог бить сильно. Вот и теперь он задохнулся от злости. Хотел что-то сказать, но только махнул рукой, сплюнул на пол (прямо в цехе, под ноги) и, развернувшись, зашагал к выходу. За ним, словно тень, поплелся Блюменталь – ему уже было все равно, его волновала только собственная участь и давящая боль за грудиной, которую он сегодня уже дважды глушил таблеткой под язык. За ними потянулась и свита – начальник ОТК, главный механик, остальные. Они вышли на улицу, под дождь, закурить и продышаться.
В цехе остались только Марина, Холмогоров и несколько рабочих, которые замерли у своих станков, стараясь не смотреть в сторону пульта.
Девушка стояла, не мигая глядя на красный крест на экране. Слезы текли по ее щекам, она не могла их остановить. В голове была пустота, в груди – холод. Она провалилась. Всё кончено. Сейчас этот важный москвич скажет что-нибудь страшное, приказным тоном, и ее выгонят. С волчьим билетом, как обещал Семидесятников. Куда она пойдет? Да ещё с двумя маленькими детьми? В этом городе? Опять на рынок, торговать носками и китайскими куртками?
Девушка сжала кулаки, пряча дрожащие руки за спину, и опустила голову, готовая выслушать приговор. Холмогоров в первые несколько мгновений не сказал ничего из того, чего она ожидала. Не закричал, не вызвал начальство, даже не потребовал объяснений, которые бы начинались с фразы «Какого черта?..» Он неспешно подошел к пульту с боку и встал так, чтобы Марина его видела, но при этом не нависая над ней. Осмотревшись, сел на высокий табурет, предназначенный для оператора, но не за пульт, а чуть в стороне, сложил руки на коленях и посмотрел на Марину. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения или даже дежурного сочувствия. Мол, «девушка, ну что же вы так облажались? На вас возлагались такие большие надежды…» Было что-то другое – внимательное, спокойное, настоящее.
– Мариночка, – сказал Холмогоров, и его голос прозвучал так неожиданно мягко и тепло среди гудения станков и панического писка датчиков, что она вздрогнула. – Не волнуйтесь вы так, не нужно. Выдохните. Всё хорошо.
Она подняла на него залитые слезами глаза. От страха и унижения девушка чувствовала себя маленькой, глупой, никчемной. Хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в маслянистом цеховом воздухе.
– У вас есть дети? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.
Вопрос был настолько далек от плазменной резки, модулей управления, немецкого качества, отчетности и протоколов, что Марина на секунду растерялась. Слезы замерли на ресницах. Она судорожно выдохнула, провела рукой по лицу, смахивая солёную влагу, и ответила:
– Да... двое. Близнецы. Сын и дочка.
– Сколько им?
– Четыре. В ноябре будет пять.
– Отлично, – сказал Холмогоров, и в его голосе прозвучало искреннее, неподдельное удовольствие. – Значит, вы должны хорошо готовить. Скажите, ваши дети любят котлеты?
Марина моргнула. Еще одна слеза скатилась по щеке и упала на клавиатуру. Она смотрела на Холмогорова, не понимая, к чему он клонит, но почувствовала, как напряжение, сковавшее ее плечи, начало понемногу отпускать. Вопрос про котлеты был настолько нелепым, настолько человеческим и даже каким-то... домашним, что страх перед большим московским начальником вдруг начал постепенно растворяться.
– Да, – сказала она, окончательно вытерев глаза платком. – Обожают. Особенно чтобы с корочкой, поджаристые. Мясные, из говядины.
– А как вы их делаете? – продолжил Холмогоров, подаваясь вперед и опираясь локтями на колени. – Тушите в кастрюле или сразу на сковородку?
Марина удивленно посмотрела на него. Он что, серьезно? Посреди цеха, перед зависшей программой, в присутствии местного начальства, которое вышло курить на крыльцо и пока не спешило возвращаться, переживая шок, он спрашивает ее о котлетах?
– Ну... – начала девушка неуверенно, а потом, словно прорвав плотину, выпалила: – Сначала тушу под крышкой, на медленном огне. Чтобы пропеклись, чтобы сок был. А потом, когда уже почти готовы, крышку снимаю и огонь добавляю, чтобы корочка появилась, и они как следует подрумянились.
– А что вы делаете, чтобы фарш не был жидким? – задал Холмогоров новый поразительный вопрос, кивая, словно записывая рецепт в невидимый блокнот. – Это же важно, правда? Если фарш жидкий, котлеты развалятся, корочки не будет, дети есть не захотят. Будут ковырять вилкой, кривить мордашки и говорить: «Фу, каша…» Правда ведь?
Марина, увлеченная темой, даже забыла, где находится. Она говорила быстро, жестикулируя руками, которые еще минуту назад дрожали так, что не могли попасть по клавишам. Вдруг почувствовала себя не в цехе, а на своей маленькой кухне, где всё понятно и доступно, где всё подчиняется её воле, потому что она – главный инженер собственного маленького пищевого производства.