Дарья Десса. Авторские рассказы
Котлеты для близнецов. Часть 2
Видя, что старые кадры не годятся для управления новой техникой, Блюменталь предложил план, который на первый взгляд казался разумным: бросить на амбразуру молодежь. Пусть постарается. У них мозги гибкие, они за компом с пеленок, освоят, никуда не денутся.
Выбрали двоих. Им было чуть за двадцать, недавно закончили политех в областном центре и попали на завод по распределению – система еще кое-как работала, хотя давно уже трещала по швам. Просто у тамошнего вуза с этим предприятием сохранились связи на уровне человеческого общения. То есть безо всяких нормативных бумажек.
Парни, Саша и Коля, были обычными и типичными выпускниками: прекрасно разбирались в теории, которая не имела к практике ни малейшего отношения; но главное их достоинство в глазах начальства заключалось в том, что они знали пару десятков фраз по-английски и не боялись нажимать кнопки. Правда, с языком не угадали. Пришлось парням изучать немецкий.
Их отправили в Германию на обучение. Три недели в городе, название которого никто на заводе толком выговорить не мог. Немцы, педантичные и вежливые, водили командировочных по чистым цехам, показывали интерфейсы, рассказывали про алгоритмы, протоколы обмена данными, системы диагностики. Три недели – это много или мало? Для того чтобы выучить интерфейс – достаточно. Для того чтобы проникнуться логикой, которая в него зашита, – ничтожно мало.
Вернулись ребята с зазубренными фразами типа «гутен таг», «битте» и «данке шён» и смутным представлением о том, почему эта чертова железка живет своей жизнью. Они знали, в какой последовательности нажимать кнопки, но не понимали, почему нужно делать именно так. Это как с автомобилем. Ты садишься, вставляешь ключ в замок зажигания, поворачиваешь, и двигатель оживает. Почему это происходит? Если ты не вдаешься в детали, то остаешься в полном неведении.
Они могли запустить процесс, но не могли предвидеть, в какой момент и почему он встанет. Когда программа выдавала ошибку (а она делала это с отвратительной регулярностью), молодые спецы беспомощно смотрели на монитор, тыкали курсором в меню, перезагружали систему, и спустя какое-то время всё повторялось.
Главной среди молодых инженеров числилась Марина Ковалева. Формально она не была в числе тех двоих, которых посылали в Германию – начальство решило, что девушке на заводе делать нечего, тем более на таком сложном оборудовании. Но Саша после месяца работы уволился – нашел место в фирме, торгующей компьютерами, где платили больше и не нужно было дышать маслянистым цеховым воздухом. А Коля... Коля оказался хорошим парнем, но абсолютно безынициативным. Он делал ровно то, что ему скажут, и ни на шаг больше. Если программа зависала, разводил руками и говорил: «Я делал все по инструкции. Дальше не знаю, ковыряйтесь сами».
Марина же, которую взяли временно, на полставки, чтобы «помогать по хозяйству», вцепилась в немецкое оборудование зубами. Не буквально, конечно. Она была невысокая, хрупкая, с вечно собранными в тугой хвост волосами и глубокими, серыми, очень серьезными глазами. В ней чувствовалась какая-то внутренняя собранность, даже жесткость, которая так не вязалась с ее молодым, почти девичьим лицом. Она была из тех, кто пришел по распределению и, в отличие от многих, не сбежал, а попытался остаться. Просиживала ночи, штудируя переведенные через онлайн-переводчик инструкции, пытаясь расшифровать логику немецких алгоритмов. Знала, что начальство не воспринимает ее всерьез, что для Семидесятникова она всего лишь «девчонка», которая пришла на мужицкую работу, что ее держат здесь из жалости или потому, что больше некому. Но она молча делала свое дело, потому что чувствовала: если не разберется с этим «немцем», никто другой не сумеет.
Однако немецкая логика с ее каскадными меню, скрытыми подсказками и многоуровневой системой блокировок ускользала от нее, как ртуть. Казалось, что программа специально подстроена так, чтобы выкидывать красный крест ошибки в самый неподходящий момент. Она могла пройти семь этапов из восьми, но на восьмом – стоп. И причина ошибки тонула где-то в техническом жаргоне, который даже электронный переводчик не мог перевести вразумительно.
Весь секрет скрывался в особенностях немецкого словообразования. Любит германцы приставлять одно слово к другому. Вот и получается нечто вроде gelenkantrieb – шарнирный привод, windungszahlverhältnis – отношение чисел витков, netzwerkuberwachungssystem – система мониторинга сети. Но и это не самое сложное, потому что есть, например, drehmaschinenbearbeitungsstation – токарная обрабатывающая станция и тому подобное.
Марина пыталась найти общий язык с Колей, но тот только отмахивался:
– Послушай, не парься. Начальство само не знает, что хочет. Пусть немцев зовут, пусть наладку продлевают. Это не наша проблема.
Но Ковалёва чувствовала: это их проблема. И если они не решат ее, завод снова встанет, инвестор потеряет интерес, и все вернется в лихие девяностые, с их арбузными разгрузками и китайским ширпотребом. И пусть не придется торговать им на рынках, а становиться курьером или менеджером в пункте выдаче товаров маркетплейса. Но разве это достойная работа для инженера с высшим техническим образованием?
В конце сентября на заводе узнали, что из Москвы, прямо пролетом из солнечной Гайаны, где был только что подписан очередной миллионный контракт на поставку, приезжает сам Игорь Сергеевич Холмогоров. «Большая птица» – так прошептал на ухо главному механику начальник цеха Семидесятников, нервно крутя в пальцах папиросу, которую так и не решался закурить в цехе, где это было строжайше запрещено правилами техники безопасности.
О Холмогорове ходили легенды. Говорили, что он начинал простым мастером на Уралвагонзаводе, потом ушел в бизнес, разорился, восстановился, выкупил несколько заводов, разругался с губернаторами, помирился, а теперь входит в совет директоров сразу десятка предприятий. Его называли «серым кардиналом» российской промышленности, хотя сам он, если верить слухам, терпеть не мог громких титулов и предпочитал, чтобы к нему обращались просто по имени-отчеству.
Приезжал он с одной целью: прояснить вопрос. Оборудование установлено полгода назад. Немцы, пожав плечами и проверив формальное функционирование каждого модуля, подписали приемо-сдаточные акты. Формально линия работала: краник крутился, лампочки горели, сервер загружался, программа запускалась. Но «воз и ныне там». Нужного продукта не было. Инвестиции, исчислявшиеся миллионами евро, висели в воздухе, а отчетность требовала объяснений. Деньги были потрачены, но отдачи не было. Инвестор, тот самый, что вытащил завод из ямы, начинал нервничать. А если инвестор нервничает, значит, кто-то должен полететь головой. И лететь, скорее всего, предстояло Блюменталю и Семидесятникову.
В цехе запахло паленым, и это был не запах технического масла.
Главный инженер Блюменталь, от которого впервые в жизни тянуло не привычным перегаром, а сердечными препаратами, хватался за сердце и периодически отправлял секретаря в аптеку за лекарствами. Начальник цеха Семидесятников метал громы и молнии с такой силой, что даже бывалые рабочие, слышавшие от него всякое, старались держаться подальше. В его устах матерные слова, перемежающиеся с жалкими попытками соблюсти субординацию перед столичным гостем, складывались в невероятные, почти сюрреалистические конструкции.
Было созвано экстренное совещание. Собрались в кабинете Семидесятникова – маленькой комнатушке, заставленной шкафами с технической документацией. Стены, некогда выкрашенные в унылый голубой цвет, пожелтели от табачного дыма, которым здесь пропиталось все – бумаги, мебель, одежда. Блюменталь сидел в углу, бледный, с капелькой пота на лысине. Семидесятников ходил взад-вперед, задевая стулья.
– Кто будет показывать? – спросил Блюменталь тихо.
– А кто, вы думаете? – рявкнул Семидесятников. – Эти двое? – он кивнул в сторону Коли и Марины, которых тоже вызвали на совещание. – Коля у нас на кнопки нажимать мастер, а как до дела доходит – руки в карманы и типа «Я не я и лошадь не моя». А она... – он покосился на Марину, – она вообще… девчонка. Ей котлеты жарить, а не с немецкой техникой работать.
Марина обиженно сжала губы, но промолчала. Уже привыкла к таким словам.
– Выбирать не приходится, – сказал Блюменталь. – Кто лучше всех знает симуляцию?
– Она знает, – буркнул Семидесятников, не глядя на Марину. – Но волнуется. Как на экзамене – сразу тупеет.
– А ты не орал бы на нее перед этим, может, и не тупела бы, – заметил Блюменталь неожиданно резко. Семидесятников только сплюнул.
Решили: показывать будет Марина. Дали ей три дня на подготовку.
Всё это время она почти не выходила из цеха. Знала, что это ее шанс. Не просто показать, на что способна, а доказать – всем этим мужикам, которые смотрели на нее свысока, – что она здесь не случайно. Но вместе с надеждой пришел и страх. Если провалится – уволят. Это Семидесятников сказал прямо, не стесняясь в выражениях: «Провалишься – вылетишь с завода в два счета. Мне тут бездари не нужны».
***
День «Х» наступил в серый, промозглый вторник. Дождь барабанил по профнастилу крыши, создавая в цехе мерный шум, который, впрочем, никого не успокаивал. Всех, от мастера до уборщицы, лихорадило в предчувствии столичной проверки.
Представитель из Москвы, Игорь Сергеевич Холмогоров, появился в проходной ровно в десять утра, с опозданием всего на пятнадцать минут. Он не приехал на черном джипе с тонированными стеклами, как все ожидали, а вышел из обычного такси – видавшей виды «Приоры», которая, кажется, сама удивилась, что ее наняли для такого пассажира.
Внешность Холмогорова оказалась не такой, как рисовало его воображение цеховых. Это был мужичок за пятьдесят, невысокий, плотный, с усталым, но очень спокойным лицом. Он не носил ни массивных золотых часов, ни перстней, ни прочей атрибутики «нового русского». На нем был строгий, идеально сидящий темно-синий костюм, белая рубашка и тонкий шерстяной шарфик серого цвета, повязанный с небрежной элегантностью. Главный бухгалтер, выглядывавшая из-за двери, прикинула про себя: этот шарфик стоит больше, чем вся одежда присутствующих, включая промасленный ватник сторожа дяди Миши.
Холмогоров вошел в проходную не с инспекторским оскалом, не с высокомерным взглядом, а с вежливой, даже какой-то домашней полуулыбкой. Он огляделся, кивнул охраннику, пожал руку встретившему его Блюменталю, который от волнения забыл надеть свою бабочку и выглядел от этого совсем потерянным.