Квартирантка вела себя в доме словно коза в огороде.
Саша пришла из школы, весело влетела в свой барак, пробежала по длинному коридору и толкнула дверь в комнату. Дверь была не заперта.
Их комната была разделена на две половины фанерной перегородкой, а вместо двери между ними болталась ситцевая занавеска. Саша вбежала внутрь, и портфель с размаху полетел в дальний угол.
Из-за занавески поспешно вышел отец с взлохмаченной головой, на ходу застегивая брючный ремень.
— Дочка, почему ты так рано сегодня? — спросил он, стараясь не смотреть на девочку.
— Да нас отпустили с последнего урока, англичанка заболела! На улице сегодня мороз, туман — я чуть руки не отморозила!
— Ты всегда норовишь ходить без варежек, — выговаривал дочери отец, пряча глаза.
В это время из-за занавески вышла, словно ни в чем не бывало, тётя Люся, которая гостила у них уже полгода. Тётка была с пылающим лицом и лохматая, как ведьма. Её широкое, плоское, как блин, лицо ничего не выражало, а глубоко сидящие глазки довольно блестели.
В свои четырнадцать Саша уже кое-что понимала. Она знала, на что способен её драгоценный папаша. Он уже два раза уходил из семьи, жил с другими женщинами, но всякий раз возвращался назад.
Саша ненавидела эту квартирантку. Тем более что им приходилось спать вместе на одном диване-книжке.
Эта приживалка была знакомой матери — когда-то они работали вместе. В своих письмах Люся слезно просилась к ним на Север, жаловалась, что на Урале ей плохо и она пропадает ни за что. Вот тогда мать и пригласила эту мадам к ним приехать. Это было роковой ошибкой.
Хотя отец и устроил тётю на работу, куда-то на склад готовой продукции, она частенько отиралась дома. За полгода квартирантка так и не смогла найти себе другое жильё.
— Папа, а где та рыба, которую мне мама на обед нажарила? Сковородка почему-то стоит пустая. Ведь ты обычно на обед не ходишь домой, а обедаешь в столовой!
Отец не знал, как отвязаться от вопросов дочери.
— Ну я пошёл на работу, — заторопился он. — А ты, дочка, почисти пока картошку. Мать придёт с работы — чего-нибудь приготовит. А сейчас садись за уроки!
Саше не хотелось делать уроки на голодный желудок. Она взяла альбом и стала рисовать — это дело она любила.
Они приехали на Север «за длинным рублём», как говаривал отец. В своём городе на Урале они жили в коммуналке, где обитала ещё одна семья с двумя детьми-подростками. Там на кухне и в ванной ничего нельзя было оставить без присмотра.
Однажды курица из супа исчезла, сливы из компота — тоже, не говоря уже о сосисках. Соседи мыли руки чужим мылом и вытирались не своим полотенцем. Жизнь их сопровождали постоянные скандалы и драки. В такие минуты страшно было выйти в общий коридор — там летали кастрюли и тазы. Потом наступала тишина, на общей кухне пахло пирогами. Соседка бегала весёлая, и они с мужем дружно выпивали и пели песни.
Но на Севере у наших героев были свои проблемы.
***
В тот вечер мать вернулась с работы уставшая, с авоськой, полной продуктов. Она сразу почувствовала неладное — слишком уж тихо было в комнате. Саша сидела над альбомом, отец делал вид, что читает газету, а тётя Люся, уже успевшая причесаться, возилась на кухне, грея чайник.
— Рыба где? — спросила мать, заглянув в пустую сковороду. Голос её был спокоен, но Саша знала: это спокойствие обманчиво.
— Я пообедал, — буркнул отец, не поднимая головы. — Думал, не жалко.
— Это Саше на обед было. Ребёнку. Ты всегда раньше обедал в столовой!
— Ничего, — вмешалась квартирантка Люся, появляясь в дверях с чашкой в руках. — Она вон какая упитанная, поголодать полезно. А мужику без обеда нельзя, он на работе спину гнёт.
Мать медленно поставила авоську на стол. Саша замерла, не дыша. Она видела, как побелели мамины пальцы, сжимающие край стола.
— Люся, — тихо сказала мать. — Ты бы искала себе жильё, а? Полгода уже. Не век же тебе на диване с моей дочерью спать. Ты себя ведёшь, как коза в огороде.
— Ой, да где ж я найду? — заверещала Люська, но глазки её забегали. — Квартиры дорогие, а мне и на Севере не прижиться. Уж вы меня приютили, я вам благодарна…
— Я вижу, как ты благодарна, — перебила мать. И тут же, словно испугавшись собственной смелости, отвернулась к плите.
Отец молчал, вжав голову в плечи. Саша смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, горькая волна. Она взяла карандаш и на чистом листе бумаги начала рисовать портрет. Портрет получался злым: растрёпанные волосы, глубокие морщины, маленькие, злые глаза. Получалась тётя Люся. Саша рисовала и думала о том, что когда-нибудь она вырастет, уедет далеко-далеко и никогда больше не будет делить диван с чужой тёткой, не будет смотреть, как отец прячет глаза, не будет слушать, как мать вздыхает по ночам.
— Хватит, — сказала мать, внезапно обернувшись. Саша вздрогнула: мать смотрела не на неё, а на отца. — Хватит, я сказала. Чтобы завтра же её здесь не было.
— Ты чего, с ума сошла? — вскинулся отец. — Куда она пойдёт? Зима на дворе!
— А мне всё равно. — Голос матери задрожал, но она сдержалась. — Я не для того на трёх работах горбачусь, чтобы в своём доме чужую бабу кормить да с дочерью одним диваном делиться. Выбирай, Александр. Или она, или мы.
Тётя Люся, которая до этого момента стояла в дверях с лицом обиженной овцы, вдруг зашипела:
— Да кто ты такая, чтобы меня выгонять?! Я гостья! Сама приглашала, а теперь…
— А теперь пошла вон, — спокойно сказала мать.
Саша никогда не слышала от матери такого тона. Она даже карандаш уронила. Отец открыл рот, закрыл, потом медленно встал, надел куртку и вышел в коридор. Тётя Люся, поняв, что спектакль окончен, с грохотом принялась собирать свои вещи, бормоча что-то о неблагодарных людях и о том, что она здесь не нужна.
Она ушла в тот же вечер. Сняла угол где-то на окраине, как потом рассказали соседи. Мать долго не разговаривала с отцом, спала на диване с Сашей, а отец устраивался на супружеской кровати за фанерной перегородкой.
Через месяц он снова ушёл. Но на этот раз мать не плакала. Она сидела у окна, глядя на заснеженную улицу, и молчала. А Саша рисовала. Рисовала большой дом, где много света, где у каждого своя комната и где нет места чужим людям, которые приходят и ломают жизнь.
Под рисунком она подписала: «Когда я вырасту».
Мать посмотрела, улыбнулась уголками губ и погладила дочь по голове.
— Вырастешь, — тихо сказала она. — Всё у тебя будет. Мы справимся.
За окном кружил снег, и в комнате было тепло, хотя сковорода на плите снова стояла пустой. Но сейчас это было неважно. Главное — чужая ушла. А своё, родное — осталось.
***