Настя взяла сумку, направилась к выходу. У двери остановилась, обернулась.
— Ленка, — сказала она. — Спасибо.
— За что?
— За то, что сказала. Я подумаю.
— Думай. Но не слишком долго. Жизнь идет.
Настя вышла из аудитории, спустилась по лестнице. В коридоре было пусто, все уже разошлись. Она прошла мимо расписания, мимо стенда с объявлениями, где кто-то искал соседку по квартире, кто-то продавал старый мольберт. Ее взгляд упал на маленькую записку, приколотую кнопкой: «Курсы по керамике. Набор в группу. Занятия по вторникам и четвергам». Она остановилась, прочитала еще раз. Керамика. Она никогда не пробовала. Но почему-то рука сама потянулась к записке, сняла ее, положила в карман.
Она вышла на улицу, и осенний ветер ударил в лицо, холодный, свежий, пахнущий листвой и дождем. Три месяца прошло. Три месяца, как она ушла от Леши. Три месяца, как она начала новую жизнь. И за эти три месяца она ни разу не пожалела. Но и ни разу не почувствовала себя счастливой. Только спокойной. Только пустой. Как мать.
Она села в автобус, доехала до своей остановки, поднялась в квартиру. Ольга Петровна была на кухне, как всегда. Пахло супом и хлебом. Настя сняла куртку, прошла на кухню, села на свой табурет.
— Ну как? — спросила мать.
— Нормально.
— Что-то случилось?
— Нет. Ленка сказала, что я застряла.
— В каком смысле?
— В том, что я боюсь жить. Боюсь мужчин. Боюсь ошибок. Боюсь всего.
Ольга Петровна поставила перед ней тарелку с супом, села напротив.
— А ты боишься?
— Не знаю. Может быть. Я просто… я не хочу снова.
— Никто не хочет. Но если всю жизнь бояться снова, можно и вовсе не жить.
— Ты тоже так считаешь?
— Я считаю, что ты должна делать то, что хочешь. Если ты не хочешь мужчин — не надо. Если хочешь — иди. Главное, чтобы это был твой выбор, а не выбор твоего страха.
— А как понять, чей это выбор?
— Если ты не идешь, потому что тебе страшно — это выбор страха. Если ты не идешь, потому что тебе правда не хочется — это твой выбор.
— А мне страшно.
— Значит, иди. Через страх. Это единственный способ понять, чего ты хочешь на самом деле.
Настя взяла ложку, начала есть суп. Он был горячим, наваристым, таким, каким умела варить только мать. Она ела и думала о словах Ленки, о словах матери, о том, что она делала эти три месяца. Она ходила к психологу, говорила о Леше, о его лжи, о своей боли. Она плакала, злилась, снова плакала. И каждый раз психолог говорила: «Это нормально. Это процесс». Но когда этот процесс закончится? Когда она перестанет бояться? Когда она начнет жить?
— Мам, — сказала Настя. — Я записалась на курсы керамики.
— Керамики? Это же глина?
— Да. В училище. По вторникам и четвергам. Я никогда не пробовала.
— Так попробуй. Это интересно. Я в твоем возрасте хотела на керамику записаться, да все некогда было. Сначала работа, потом ты, потом… потом уже не до того стало.
— А сейчас? Ты можешь сейчас. Курсы для всех. Я посмотрела, там есть группы для взрослых.
— Куда мне? Я старая.
— Мам, ты говоришь это каждый раз. Тебе пятьдесят. Это не старость.
— Для керамики?
— Для жизни. Для всего.
Ольга Петровна усмехнулась, покачала головой.
— Может быть, — сказала она. — Может быть, схожу. Посмотрю.
— Сходи. Вместе сходим. Во вторник.
— Ладно. Посмотрим.
Настя улыбнулась, и в улыбке ее было что-то, чего Ольга Петровна не видела три месяца. Не надежду. Желание.
Она доела суп, убрала посуду, прошла в свою комнату. Села за стол, открыла ноутбук. На экране была ее старая переписка — та, которую она перенесла в отдельную папку и не открывала три месяца. «Архив. Не трогать». Она смотрела на название папки, на дату, когда она ее создала — день, когда она ушла от Леши. И думала о том, что Ленка права. Она застряла. Она не удалила эту переписку, потому что не могла отпустить. Она хранила ее, как улику. Как доказательство. Как напоминание о том, почему нельзя доверять.
Она открыла папку, пролистала сообщения. Те самые, которые когда-то разбили ей сердце. «Ты такая красивая». «Я никогда не встречал таких, как ты». «Моя жена меня не понимает». Она читала их и чувствовала не боль. Только отвращение. К нему. И к себе за то, что когда-то верила.
Она нажала «удалить». Папка исчезла. Со всеми скриншотами, со всей болью, со всей ложью. На секунду ей показалось, что она удалила часть себя. Но это была не часть. Это был мусор. Который она носила с собой три месяца.
Она закрыла ноутбук, взяла телефон. В контактах было тридцать имен. Друзья, однокурсники, мать, Ленка, психолог. Она пролистала их, остановилась на номере, который не удалила, хотя должна была. Она знала его наизусть. Он вбился в память за два года. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то старое, знакомое. Не любовь. Привычку.
Она нажала «заблокировать». И номер исчез. Навсегда.
В этот момент зазвонил телефон. Неизвестный номер. Настя взяла трубку.
— Алло?
— Настя? Это ты?
Голос был знакомым, но она не могла вспомнить, чей.
— Кто это?
— Лена. Жена Сергея, твоего двоюродного брата. Помнишь?
Настя помнила. Лена, жена брата, с которой они виделись пару раз на семейных праздниках. Женщина лет сорока, всегда улыбчивая, всегда говорливая.
— Лена, привет. Что-то случилось?
— Случилось. Я звоню, потому что… Настя, я не знаю, как сказать. Твой бывший муж, Леша… он звонил Сергею. Просил твой номер. Сергей не дал, но сказал мне. Я подумала, что ты должна знать.
— Зачем ему мой номер?
— Он говорит, что хочет поговорить. Что он изменился. Что ходит к психологу. Что хочет вернуть тебя.
Настя замерла. В груди что-то кольнуло, но не боль. Удивление.
— Он ходит к психологу?
— Говорит, что да. Уже три месяца. Что он все понял. Что он завязал с этими сайтами. Что он другой. Я не знаю, правда это или нет, но… я подумала, что ты должна знать.
— Спасибо, Лена. Я подумаю.
— Ты как? Держишься?
— Держусь.
— Молодец. Если что — звони. Мы с Сергеем всегда рады помочь.
— Спасибо.
Настя положила трубку. Телефон выпал из рук, упал на кровать. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри нее поднимается что-то, что она считала мертвым. Не любовь. Не надежду. Любопытство.
Он ходит к психологу. Три месяца. Так же, как она. Он говорит, что изменился. Что завязал. Что другой.
Она вспомнила его лицо в тот день, когда она уходила. Пьяное, злое, жалкое. И слова, которые он сказал: «Ты пожалеешь». Она не пожалела. Но сейчас, узнав, что он ходит к психологу, она почувствовала что-то, что не могла объяснить.
Она взяла телефон, набрала номер психолога.
— Елена Викторовна, это Настя. Можно записаться на завтра?
— Конечно. Что-то случилось?
— Случилось. Мне нужно поговорить.
— Приходите. В одиннадцать.
— Спасибо.
Она положила трубку, вышла на кухню. Ольга Петровна сидела за столом, читала книгу. Подняла глаза на дочь.
— Что-то случилось?
— Мне позвонила Лена. Жена Сергея. Сказала, что Леша ходит к психологу. Что хочет вернуть меня.
Ольга Петровна отложила книгу, сняла очки.
— И что ты думаешь?
— Не знаю. Я записалась к Елене Викторовне на завтра.
— Правильно. Не торопись. Посмотри. Подумай.
— Ты не боишься, что я вернусь к нему?
— Боюсь. Но это твой выбор. Я не имею права его делать за тебя.
— А если я ошибусь?
— Если ты ошибешься, ты ошибешься. Ты уже ошиблась один раз. Выжила. И второй раз выживешь. Но может быть, ты не ошибешься. Может быть, он правда изменился. Или нет. Но ты не узнаешь, пока не проверишь.
— Ты предлагаешь мне вернуться?
— Я предлагаю тебе не бояться. Если ты хочешь его увидеть — увидь. Если не хочешь — не надо. Но решение должно быть твоим. Не моим. Не страха. Не обиды. Твоим.
Настя села за стол, взяла чашку, которую мать поставила перед ней. Чашка была та, с трещиной. Та, которую Леша разбил в ту ночь. Она склеила ее? Настя посмотрела на трещину, провела пальцем. Склеено. Аккуратно, почти незаметно.
— Ты склеила, — сказала Настя.
— Да. Выбросить было жалко. Хорошая чашка.
— А трещина видна.
— Видна. Но чашка целая. Из нее можно пить. Она не течет.
— Но она уже не такая, как была.
— Никто не остается таким, как был. И чашки, и люди. Все мы со временем трескаемся. Вопрос не в том, чтобы быть целым. Вопрос в том, чтобы не разбиться.
Настя смотрела на чашку, на трещину, которая тянулась от края к донышку. Склеенная, но не новая. Как она. Как Леша. Как их история.
— Я не знаю, что делать, — сказала Настя.
— И не надо знать. Завтра поговоришь с психологом. А сегодня — просто живи. Рисуй. Иди гулять. Дыши.
— Я записалась на керамику. Во вторник.
— Я помню. Я с тобой.
— Правда?
— Правда. Я подумала. Может, и правда, нечего сидеть дома. Пойду, посмотрю. Если не понравится — уйду. А если понравится — останусь.
Настя улыбнулась. Впервые за три месяца улыбнулась так, что улыбка дошла до глаз.
— Мам, — сказала она.
— Что?
— Я люблю тебя.
— Я знаю. Иди, отдыхай. Завтра трудный день.
Настя встала, поцеловала мать в щеку, пошла в свою комнату. Села за стол, достала альбом, начала рисовать. Не эскиз, не натюрморт, не то, что задали в училище. Просто так. Линии, пятна, формы. Она рисовала, и рука ее не дрожала. Она рисовала, и мысли уходили. Она рисовала, и чувствовала, как внутри нее что-то оживает. Что-то, что было мертво три месяца. Не надежда. Жизнь.
Она рисовала до вечера, пока не стемнело. Потом закрыла альбом, легла спать. И спала без снов. Впервые за три месяца.
Утром она проснулась рано. Солнце только вставало, и лучи его падали на пол, на стены, на ее старый стол. Она встала, оделась, вышла на кухню. Мать уже была там, ставила чайник.
— Ты чего так рано? — спросила Ольга Петровна.
— Не спится.
— Волнуешься?
— Нет. Просто… хочется пойти пешком. Погода хорошая.
— Иди. Я завтрак сделаю, когда вернешься.
Настя оделась, вышла на улицу. Город просыпался. Машины ехали, люди шли, собаки лаяли. Она шла по знакомым улицам, мимо домов, мимо магазинов, мимо остановок. И думала о том, что скажет психологу. О том, что Леша ходит к психологу. О том, что он хочет вернуться. О том, что она чувствует.
Она чувствовала не страх. Не надежду. Спокойствие.
Она пришла к кабинету за десять минут. Поднялась, позвонила. Елена Викторовна открыла дверь, улыбнулась.
— Проходите. Вы рано.
— Не спалось.
— Понимаю. Садитесь.
Настя села на диван, взяла подушку, сжала ее в руках. Елена Викторовна села напротив, как всегда, в кресле.
— Рассказывайте, — сказала она.
— Мне позвонили вчера. Сказали, что мой бывший муж ходит к психологу. Что он изменился. Что хочет меня вернуть.
— И что вы чувствуете?
— Не знаю. Я думала, что обрадуюсь. Или испугаюсь. А я ничего не чувствую. Пусто.
— Пустота — это тоже чувство.
— Я знаю. Я боюсь, что если увижу его, то снова поверю. Как тогда. Как в первый, второй, третий раз.
— А вы хотите его видеть?
— Не знаю. Часть меня хочет. Часть — нет.
— Какая часть хочет?
— Та, которая помнит, как было хорошо. В самом начале. Когда он был другим. Когда я верила, что это навсегда.
— А какая часть не хочет?
— Та, которая помнит, как было плохо. Как я плакала. Как проверяла его телефон. Как ненавидела себя.
— И какая часть сильнее?
— Не знаю. Они равны.
Елена Викторовна помолчала, посмотрела на Настю внимательно, изучающе.
— А что вы хотите? Не та часть, которая помнит хорошее, и не та, которая помнит плохое. А вы. Настя. Чего вы хотите?
— Я хочу быть счастливой.
— А что для вас счастье?
— Не знаю. Я думала, что это он. Теперь я не знаю.
— Может быть, счастье — это не кто-то. Может быть, счастье — это вы. Когда вы можете выбирать. Когда вы не боитесь. Когда вы живете, а не выживаете.
— Я боюсь.
— Чего?
— Что если я дам ему шанс, он снова обманет. И я снова разобьюсь.
— А если вы не дадите ему шанс, а он правда изменился? Вы не будете жалеть?
— Буду. Наверное.
— Тогда что вы выбираете? Жалеть о том, что не попробовали, или рискнуть и, может быть, ошибиться?
— Я не знаю.
— А вы не торопитесь. У вас есть время. Вы не обязаны решать сегодня. Вы не обязаны вообще решать. Вы можете просто жить. Рисовать. Ходить на керамику. Встречаться с подругами. И однажды, когда вы будете готовы, вы поймете, что хотите.
— А если я никогда не буду готова?
— Тогда Вы будете жить без него. И это тоже вариант.
— А если я буду готова, а он уже не будет ждать?
— Тогда Вы будете жить без него. И это тоже вариант. Понимаете, Настя, счастье не в том, чтобы быть с кем-то или без кого-то. Счастье в том, чтобы быть с собой. Чтобы вы могли быть счастливы одна. И тогда, когда вы встретите кого-то, вы будете счастливы вдвоем. А если не встретите — вы все равно будете счастливы. Потому что Ваше счастье — это Вы.
Настя посмотрела на психолога, и в глазах ее были слезы, но она не плакала. Она слушала, и каждое слово падало в нее, как семя в землю. Она чувствовала, как они прорастают.
— Я хочу быть счастливой одна, — сказала Настя. — Я хочу научиться этому.
— Тогда начните. Прямо сейчас. Что вы можете сделать для себя сегодня?
— Я могу… я могу сходить в училище. Могу нарисовать что-то. Могу записаться на керамику. Могу погулять с мамой.
— Это уже много. А что вы можете сделать для себя прямо сейчас, в эту минуту?
— Я могу… я могу перестать думать о нем. Просто перестать. На минуту.
— Попробуйте.
Настя закрыла глаза. Она представила Лешу, его лицо, его голос, его обещания. И представила, как это все уходит. Как тает. Как исчезает. Остается только она. В комнате. С психологом. С собой.
Она открыла глаза, и в них не было слез.
— Получилось? — Спросила Елена Викторовна.
— На минуту.
— Это уже победа. Завтра будет две. Через неделю — час. Через месяц — Вы сможете не думать о нем, когда не хотите. А когда захотите — подумаете. Сознательно. Без боли.
— Я хочу, чтобы он не имел надо мной власти.
— Он и не имеет. Это вы даете ему власть, когда думаете о нем. Когда боитесь. Когда надеетесь. Он — просто человек. Который был в вашей жизни. И который может в ней быть или не быть. Это ваш выбор.
— Мой выбор.
— Да. Ваш.
Настя встала, поблагодарила, вышла. На улице уже был день, яркий, солнечный. Она достала телефон, посмотрела на экран. Сообщений не было. Неизвестных номеров тоже. Она убрала телефон в карман и пошла домой.
Она шла и думала о том, что сегодня она сделала для себя. Она пришла к психологу. Она сказала о своем страхе. Она попробовала не думать о нем целую минуту. Это было мало. Но это было начало.
Она зашла в магазин, купила цветы. Мать любила хризантемы. Белые, пушистые, осенние. Она купила большой букет, заплатила последние деньги, но не пожалела.
Она поднялась в квартиру, открыла дверь. Ольга Петровна была на кухне, варила кофе.
— Мам, это тебе.
Ольга Петровна повернулась, увидела цветы, и глаза ее заблестели.
— Зачем? У нас же нет денег.
— Есть. Я нашла. Для цветов всегда есть.
— Глупая, — сказала мать, но цветы взяла, поставила в вазу, понюхала. — Спасибо.
— Не за что. Я хотела.
Она села за стол, взяла чашку с трещиной, налила себе кофе. Посмотрела на трещину, провела пальцем.
— Мам, — сказала Настя. — Я решила. Я не буду с ним встречаться. Не сейчас. Может, никогда. Сначала я хочу научиться быть счастливой без него.
— Это правильное решение.
— Я не знаю, правильное или нет. Это мое. Я его выбрала.
Ольга Петровна села напротив, взяла дочь за руку.
— Ты молодец, — сказала она. — Ты выросла.
— Я выросла, когда ушла. А сейчас я просто… живу.
— Это самое сложное. Жить. Не выживать. Не ждать. Не надеяться. Просто жить.
Продолжение здесь:
Начало истории здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)