Вера шла, не разбирая дороги. Слезы застилали глаза, а в груди ныла такая тоска, что казалось, вот-вот разорвётся сердце. Она не помнила, как после слов матери выбежала из дома, куда направилась. Просто шла, подчиняясь какому-то внутреннему порыву, желанию убежать от всего произошедшего. И сама не заметила, как оказалась у реки. Знакомый изгиб берега, шелест камышей, легкий ветерок, приносящий запах воды и свежести. Это место… Здесь они когда-то встречались с Иваном. Смеялись, мечтали, строили планы на будущее, которое казалось таким ясным и безоблачным. Её взгляд упал на старую деревянную скамейку, приютившуюся под раскидистой ивой. Ту самую скамейку, где они сидели часами, обнявшись, глядя на закат. И сердце Веры сжалось ещё сильнее. Потому что на скамейке сидели двое. Она замерла, не решаясь подойти ближе. Что-то внутри подсказывало, что это не просто случайные прохожие. Смутное предчувствие, холодное и липкое, сковало её. Сделав несколько шагов, сбоку она смогла разглядеть их лица. Это был Иван, а рядом с ним — Маринка. Они о чём-то оживлённо разговаривали, их головы были склонены друг к другу, а смех Маринки, звонкий и беззаботный, долетал до Веры, словно острые осколки. Иван улыбался, той самой улыбкой, которую Вера когда-то считала своей. В его глазах светилась нежность, которую он когда-то дарил ей. А у самой воды, собирая камешки и бросая их в реку, бегала маленькая девочка — Танюшка, дочка Маринки. Остановившись, она спряталась за ствол старой липы и стала наблюдать за ними.
Иван, Маринка, её дочка. Перед ней была семья — семья, которую когда-то сама мечтала создать с Иваном. Семья, которую он нашёл с другой.
Слёзы снова навернулись на глаза, а в голове зазвучал голос матери: «Кого ждёшь, Ивана? Так не нужна ты ему, он на Маринке женился и дочку её усыновил, а Валюшка твоя будет безотцовщиной. Ты такой доли своему ребёнку желаешь?» Вера почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Мать была права. Она всегда была права, когда речь шла о таких горьких истинах. А она, словно слепой котёнок, цеплялась за миражи, за воспоминания, за призрачную надежду. Она отступила назад, стараясь не издать ни звука. Нужно было уйти. Уйти немедленно, пока вся эта боль не поглотила её окончательно. Но ноги словно приросли к земле. Она смотрела на Ивана, на то, как он наклонился к Маринке, что-то шепнул ей на ухо, и та засмеялась, прижимаясь к нему. Вера отвернулась. В эту минуту она хотела, чтобы земля под ногами у этой пары разверзлась, и они навсегда, бесследно исчезли. Чувство горечи затопило её, смешиваясь с солёными слезами. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Нужно было уходить. Внутри неё боролись два чувства: желание броситься к ним, кричать, требовать объяснений, и удушающая осознанность того, что это ничего не изменит. Мать была права. Иван выбрал другую. И эта другая была счастлива. А она… она сама виновата в своём несчастье. Цеплялась за прошлое, когда нужно было смотреть в будущее. В этот момент Иван с Мариной поднялись со скамейки и собрались уходить.
— Танюшка, домой пора, — позвал он девочку.
Она подбежала к ним, Иван наклонился, подхватил её на руки и посадил себе на плечи.
Они стали подниматься в гору. Когда поравнялись с липой, за которой пряталась Вера, она, вжавшись в её огромный ствол, затаила дыхание, боясь, что её заметят.
— У девчонок завтра последний экзамен, — поговорила Марина. — Нужно им праздник устроить. Я пирогов напеку, ещё что-нибудь вкусное приготовлю, и подарок для них у меня есть. Большой отрез шерстяной ткани, там на два платья хватит. Пусть себе обновки пошьют, чтобы было в чём в городе на занятия ходить.
Услышала Вера её слова.
— Да, надо их напоследок побаловать, — согласился Иван. — В город уедут, редко видеться станем. Молодцы они у меня. Знаешь, у них то и детства настоящего не было. Без родителей остались, потом и без дедушки. С шести лет к работе приучены.
Вера стояла, как вкопанная, слушая этот разговор. Слова Маринки, полные заботы, слова Ивана, полные нежности к сёстрам, резали её, словно острый нож. Её сердце снова сжалось, но на этот раз это была не просто боль, а какая-то странная, горькая смесь обиды и, как ни парадоксально, облегчения. Горечь от того, что никогда не будет так, как мечтала, и облегчение от того, что эта сладкая ложь, которую она так долго держала в себе, наконец-то разрушилась. Иван, Маринка и Танюшка уходили всё дальше, их голоса постепенно удалялись, сливаясь с шумом реки. Вера смотрела им вслед, чувствуя, как отпускает её. Не то, чтобы она успокоилась, нет. Эта рана будет ныть ещё долго. Но тот удушающий туман отчаяния, которым она была окутана, начал рассеиваться. Она медленно повернулась и пошла обратно. В груди ещё была пустота, но уже не такая давящая. Впереди был путь, который надо было пройти. Свой путь, без Ивана, без призрачных надежд. И похоже, она знала, что будет делать. «А я сойдусь с Генкой, — вдруг решила она. — Но только на своих условиях. В город не поеду, пусть он, если хочет, в Иловку возвращается. И жить станем так, как я скажу. Чтобы семья была каких поискать, чтобы у дочки было всё самое лучшее. За пьянку и гулянки пускай забудет. Согласится на такое, значит, будем жить. Если нет, то на нет, как говорится, и суда нет. Ещё поглядим, кто из нас счастливее окажется, Иван со своей Маринкой или я? Да они мне ещё завидовать будут.»
Вера шла, не разбирая дороги. Внутри зарождалась какая-то тихая решимость, рождающаяся в той самой опустошённости, которая пришла на смену отчаянию. Она огляделась. Вода в реке по-прежнему тихо плескалась о берег, камыши всё так же шелестели, ветер приносил знакомый запах. Только уже не было того сладкого воспоминания о прошлом, которое ещё недавно так мучило. Была лишь реальность, в которой предстояло жить. Её мысли неслись всё быстрее, обретая чёткость. Генка. Мать всеми правдами и неправдами хотела, чтобы они сошлись. Она попыталась представить себе их жизнь: «Главное — поставить условие: никаких загулов, никаких пьянок. И тогда всё получится. Она будет хорошей женой, матерью. А Валюшка… Валюшка будет расти в семье, где есть отец и мать, окруженная любовью и заботой. И никакая Маринка с Иваном не смогут им помешать». Полная решимости, она развернулась и пошла домой. Шаги её были твёрдыми. Впереди была жизнь, и Вера была готова её прожить на своих условиях.
— Где шлялась? — встретила её вопросом мать.
— Да так, прошлась, о жизни подумала.
— И что надумала?
— Завтра всё узнаешь, — уклончиво ответила Вера.
Вечером, когда Архип пришёл с работы, Мария сообщила ему.
— Сватья Полина приходила.
Он, перестав умываться у рукомойника, поднял на жену глаза и удивлённо спросил:
— Вот как. И что ей тут понадобилось?
— Генка хочет с Веркой обратно сойтись. Вот она и приехала, уговаривала нашу дуру.
— И что Вера?
— А ничего, упёрлась как баран, и ни в какую.
— Ну и правильно делает, не нужен ей такой муж, — Архип продолжил мыться.
Мария в сердцах плюнула.
— Ещё один выискался. Хочешь, чтобы дочь всю жизнь одна прожила, а внучка при живом отце сиротой росла?
— Какая Валюшка сирота? — Архип снял полотенце с крючка и стал вытирать лицо. — У неё мы есть.
— Мы, — Мария поморщилась. — Мы —бабка с дедом, а дитю родители нужны. Чтобы отец и мать были. Неужели ты своей дочери счастья не желаешь?
— Желаю. Поэтому вмешиваться не стану. Пусть Вера сама решает, как и с кем жить дальше. Сам вмешиваться не буду, и тебе не позволю. Хватит, ты уже один раз её за этого Генку выдала.