Предыдущая часть:
Проводили старый год, обменялись подарками — подарили Поле разные интересные вещицы. В полночь дружно и весело встретили Новый год.
Утром следующего дня Надежда Ивановна готовила на кухне завтрак для гостей. К ней вышла проснувшаяся Людмила, плотно прикрыла за собой дверь и тихо сказала:
— А я ведь права оказалась.
— Ты о чём? — с улыбкой обернулась к ней пожилая хозяйка.
— Ни о чём, а о ком. О Поле. Я её никогда не видела, но я её узнала. Я всё вспомнила.
— Вроде ты вчера пила мало, — пошутила Надежда Ивановна. — А несёшь какие‑то глупости. Никогда не видела, но узнала — это как?
Людмила Ивановна присела за стол и жестом пригласила подругу сесть рядом.
— Сядь, — сказала она уже серьёзно. — Слушай, что я тебе расскажу.
Надежда Ивановна и предположить не могла, что когда‑нибудь услышит нечто подобное. Это была не просто история — это была часть тайны, которая касалась её любимицы Поли.
Людмила Ивановна рассказала, что почти восемнадцать лет назад они с мужем переехали в маленький городок Петровск. Там она устроилась акушеркой в роддом. И в самую первую рабочую смену, на которую заступила, допустила оплошность, за которую получила строгий выговор — поступок, граничащий с преступлением.
То первое дежурство длилось с восьми вечера до восьми утра, и ночь выдалась спокойной: были одни несложные роды, где она помогала врачу, потом неторопливо обошла палаты, а под утро собиралась разносить градусники и проверять рожениц. Она уже заполняла последние документы, когда к ней подошла молоденькая девушка и попросила отдать ей её одежду.
— Я не могу, — строго возразила акушерка. — У меня нет распоряжений, чтобы кто‑то покидал роддом в моё дежурство.
— Пожалуйста, — взмолилась девушка. Людмила Ивановна на мгновение замерла: на неё смотрели огромные серые глаза в обрамлении густых тёмных ресниц. — Со мной всё в порядке. Меня вчера привезли с острой болью, но всё уже прошло.
— Вот и чудесно, — сказала акушерка, стараясь говорить спокойно. — Через четыре часа будет обход, врач наверняка выпишет. А без его распоряжения я не могу вас отпустить.
— Да поймите же вы! — в голосе девушки зазвучали слёзы. — Мне до семи утра нужно вернуться домой. Моя мама уверена, что я сплю в своей постели. В семь она вернётся с ночного дежурства и увидит, что меня нет, а у мамы больное сердце. Она может просто умереть.
Людмила Ивановна устроила красавице настоящий допрос, и та призналась: накануне поздно вечером ей стало очень плохо, сильно заболел живот, она сама вызвала скорую. Врач скорой почему‑то решил, что у неё проблемы по‑женски, и привёз в гинекологию, а так как там мест не было, её сразу подняли на этаж, где лежат роженицы.
— Если моя мама узнает, что я была в роддоме, она этого не переживёт, — девушка вытирала слёзы, глядя на акушерку с такой мольбой, что у той сердце сжалось. — Моя мама такая фантазёрка, сразу начнёт думать о чём‑нибудь плохом, а ей нельзя переживать. Отпустите меня.
Людмиле Ивановне и в голову не могло прийти, что красивая молоденькая пациентка с огромными лучистыми глазами способна обманывать. Она решила: мама важнее, чем замечание главврача за преждевременную выдачу одежды. Быстро провела девушку к шкафам с личными вещами, отдала пакет, и та, переодевшись, ушла.
А через четыре часа на обходе выяснилось, что это была роженица, которая двумя днями раньше, на месяц раньше срока, родила очень слабенькую девочку.
Надежда Ивановна слушала рассказ подруги и никак не могла понять, к чему та вспомнила события почти двадцатилетней давности. Она уже хотела спросить об этом, но Людмила опередила её:
— Твоя Поля — копия той самой молоденькой красавицы, что сбежала из роддома. Ну совершенная копия: и рост, и фигура, и лицо, и такие же глазищи.
Надежда Ивановна медленно опустилась на стул. Она впервые слышала хоть какие‑то подробности из жизни Поли и её матери.
— Расскажи всё, что знаешь о той девушке, — попросила она подругу.
Людмила Ивановна кивнула и продолжила. Когда начался обход и врач заглянул в палату, где лежала сбежавшая девушка, он увидел только больничный халат и тапочки, нахмурился.
— Где пациентка? — спросил он у Людмилы, и в его голосе уже чувствовалась тревога.
Та, запинаясь, начала рассказывать про больное сердце матери и про то, что девушка прекрасно себя чувствует и отлично выглядит. Врач тут же велел ей идти по адресу, который оставила пациентка, и не возвращаться без неё, добавив, что девушка бросила здесь своего ребёнка. Для доверчивой акушерки это стало настоящим ударом. Она сорвалась с места и побежала по указанному адресу, но он оказался вымышленным: женщина с таким именем никогда там не жила, а дом уже сорок лет принадлежал одинокой пожилой чете.
Только вернувшись в роддом, Людмила Ивановна узнала, что девушку привезли прямо с улицы, где у неё начались преждевременные роды. Коллеги сразу сделали вывод: молодая мамочка всё продумала заранее, решила оставить дитя в медицинском учреждении и отказаться от него. Чтобы её не искали, она придумала себе и имя, и адрес, и историю про маму с больным сердцем.
Где искать нерадивую мать, никто не знал. Всё внимание врачей переключилось на брошенную малышку. Когда Поля появилась на свет, медики почти единодушно решили, что шансов выжить у неё практически нет. Имя девочке дали уже через три месяца, когда её передавали из роддома в дом малютки: Полей назвали в честь доктора, которая невероятными усилиями сумела выходить слабенькую брошенную малютку. Фамилию и отчество дали не задумываясь — при оформлении документов на выписку записали «Белова Андреевна», а имя Поля выбрали позже. Так в документах появилась Полина Андреевна Белова.
Закончив рассказ, Людмила Ивановна многозначительно посмотрела на подругу.
— Это был самый неприятный и непростительный эпизод в моей карьере, — сказала она. — До сих пор стыдно. Я навсегда запомнила ту женщину, а когда увидела твою Полю, точно знала, что видела её. Просто много лет прошло, не сразу вспомнила тот эпизод. Но сейчас ни секунды не сомневаюсь: это её тогда бросили в роддоме. Да и имя совпадает.
— А про мать так ничего и не узнали? — спросила Надежда Ивановна с надеждой, которая была скорее данью ситуации, чем верой в успех.
— Очень мало, но кое‑что выяснили, — заявила Людмила. — Наш главврач тогда в полицию обратился, попросил посодействовать. Полиция хорошо поработала: в местной газете и на телевидении фото мамаши показали, правда не говорили, что она ребёнка бросила, просто написали, что пропала и разыскивается.
Надежда Ивановна затаила дыхание: ей показалось, сейчас подруга назовёт имена родителей Поли. Но та лишь разочарованно вздохнула и рассказала, что вскоре в полицию пришла старушка под девяносто лет. Говорила она сбивчиво, путано, а в тот день в городе случилось серьёзное преступление, и все силы были брошены на поиски преступника. У дежурного разрывался телефон, поэтому он отправил старушку в роддом — решил, что раз врачам разыскиваемая девушка понадобилась, пусть они сами с ней и разбираются. Людмила Ивановна как раз входила в здание своей больницы, когда рядом появилась та самая бабушка. Акушерка придержала дверь, помогая ей войти, а затем провела гостью в подсобку. Там старушка объяснила, что пришла рассказать про девушку, чьё фото видела в газете.
Людмила Ивановна рассказала, что девушку на фото зовут Лена, но сама старушка с ней никогда не общалась, зато несколько раз говорила с её мамой, Зинаидой Николаевной Волковой — они были соседями. Женщина с дочкой уже месяц снимали маленький домик на окраине села по соседству с домом старушки. Где‑то за день или два до появления объявления в газете они обе исчезли.
Это было всё, что знала бабушка. В роддоме тогда решили, что молодая мать и бабушка девочки просто сбежали из городка. Полиции так и не удалось выяснить, где теперь эти люди.
Надежда Ивановна выслушала подругу и поняла: ничего по‑настоящему важного она не узнала. Имена есть, но люди бесследно исчезли почти двадцать лет назад. Она твёрдо решила не рассказывать Поле об услышанном — зачем тревожить девушку понапрасну? Раз уж полиция тогда не смогла их найти, Поле это вряд ли удастся.
А летом Полина успешно сдала вступительные экзамены и поселилась в институтском общежитии. Всё повторилось один в один, как в детдоме: мужская часть общежития проявляла к ней повышенное внимание, женская — отвечала завистливым ворчанием и мелкими склоками. Полину тяготили и настойчивые ухаживания парней, и откровенная недоброжелательность соседок, но ей даже в голову не приходило оправдываться, объясняться или выяснять отношения. Она молча проглатывала обидные слова и, как когда‑то в детстве, мечтала лишь об одном — спрятаться, чтобы её никто не видел. Поэтому когда за ней очень серьёзно приударил парень с последнего курса её же факультета, она согласилась выйти за него замуж. Полина переехала к Диме в трёхкомнатную квартиру, доставшуюся ему от родителей, и там стало намного спокойнее — никто не шипел злобно вслед, никто не бросал косых взглядов. Правда, довольно быстро она поняла, что они с мужем совершенно разные люди.
Сейчас Полине было тридцать четыре. Пятнадцать лет она прожила в браке с Димой, и за это время внешне почти не изменилась с тех пор, как покинула стены детского дома. А вот чувства одиночества и ненужности никуда не делись — они по‑прежнему жили в ней, порождая страх, неуверенность и разочарование в себе. Со временем Полина научилась прятать от окружающих свои настоящие мысли, чувства и переживания; по‑настоящему собой она оставалась только в семье Надежды Ивановны. Но когда старой няни и её мужа Виктора Петровича не стало, Полина ощутила себя отчаянно одинокой. Её никто не понимал, не поддерживал, не любил по‑настоящему, и хотя со стороны могло казаться, что у неё всё прекрасно, сама она знала, что это далеко не так.
Она была отличным профессионалом — её ученики постоянно занимали призовые места на олимпиадах, а пять лет назад Полину пригласили преподавать информатику в институте. Казалось, и личная жизнь сложилась: её муж, сорокалетний Дима, работал директором небольшого автосалона, входившего в торговую сеть известного производителя иностранных автомобилей. Правда, детей у пары до сих пор не было, но в остальном жизнь будто бы удалась.
Закончив последнюю лекцию, Полина неторопливо возвращалась домой. Она незаметно дошла до своей многоэтажки, вошла в подъезд, привычно улыбнулась консьержке и уже собиралась пройти мимо, когда та окликнула её.
— Полина Андреевна, у меня тут для вас кое‑что есть, — женщина улыбалась, вертя в руках красный конверт. — Приходил курьер, принёс заказное письмо. Я за него и расписалась, получите.
— Что это? — Полина взяла протянутый конверт, ощутив плотную, чуть шершавую бумагу.
— Сказали, из нотариальной конторы, — пояснила консьержка и с любопытством посмотрела на женщину, но расспрашивать не стала.
Дома, в прихожей, Полина повертела конверт в руках. По обратному адресу действительно значилась нотариальная контора. Внутри оказалось письмо, отпечатанное на официальном бланке: некий Волков Михаил Андреевич завещал ей недвижимость, и нотариус приглашал Полину с паспортом посетить контору в ближайшие дни, чтобы написать заявление о вступлении в наследство или об отказе от него. В конце стояла приписка: через неделю истекает срок подачи заявления, и если наследница пропустит его, то потом, чтобы вступить в права, ей придётся обращаться в суд.
Полина перечитала письмо дважды, пытаясь вспомнить хоть что‑нибудь об этом человеке, но память молчала. Она решила, что завтра же сходит в контору — может быть, по адресу завещанной недвижимости удастся понять, кто оставил ей это наследство. Мужу пока рассказывать не стала: она почти не сомневалась, что произошла какая‑то нелепая ошибка. В конце концов, у неё не было ни родных, ни близких друзей, которые могли бы что‑то завещать.
Вечером с работы вернулся Дима. Он принял душ, зашёл на кухню, где жена готовила ужин, и устало опустился на стул.
— Что‑то сегодня вымотался, — пожаловался он без особого выражения. — Если моя помощь не нужна, пойду немного отдохну.
— Конечно, отдыхай, — Полина отложила нож и повернулась к мужу. — Как будет готово, позову.
Она заметила, что он не в духе, но в последнее время это случалось всё чаще, и она перестала придавать этому значение. Они никогда не ссорились — просто всё сильнее отдалялись друг от друга, и Полину это почти не трогало. Она вышла за Диму не по любви, а ради спокойствия и стабильности, которые он ей дал, но со временем поняла: для счастья этого оказалось недостаточно.
Давно уже она решила, что далеко не всем суждено быть счастливыми. Себя Полина относила к тем людям, которым судьба не благоволит и которые должны довольствоваться тем, что есть. Она смирилась с этим и принимала жизнь такой, какая она есть, не веря, что в её силах что‑то изменить. Вот и сейчас она почувствовала невысказанное неудовольствие мужа, но не стала ни о чём расспрашивать. Через несколько минут из комнаты донесся звук включённого телевизора.
Дима сидел перед экраном, делая вид, что смотрит какую‑то передачу, а сам мучительно соображал, как бы оказаться на корпоративе без жены. Размышления прервал телефонный звонок. На экране высветилось имя Настеньки — секретарши, устроившейся к нему в офис семь месяцев назад, на время декретного отпуска основной сотрудницы.
— Дима, — зазвучал в трубке капризный молодой голосок, — я сегодня была в салоне, выбирала платье на корпоратив. И продавщица сказала, что в идеале я должна знать, в чём будешь одет ты. Это нужно, чтобы мы в своих нарядах смотрелись гармонично. Ты что наденешь?
Мужчина прибавил на телевизоре громкость, вышел на балкон и плотно прикрыл за собой дверь.
— Настенька, могла бы и не звонить, — сказал он негромко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я буду в чёрном смокинге и белой рубашке. Ты же знаешь, у нас всё руководство всегда так одевается.
— Вот и прекрасно! — обрадовалась Настенька. — Я выбрала длинное вечернее платье, оно голубое. К твоему чёрному смокингу подойдёт идеально.
Продолжение: