В свободное от работы время я живу в ящиках с картошкой. Вы знали, что этот корнеплод при хранении выделяет довольно много тепла? На складе супермаркета стоит приятная прохлада, но среди клубней очень уютно и совсем не холодно. Я помещаюсь в один ящик, угреваюсь, сворачиваюсь клубком. Отдыхаю.
Для людей я невидим. Принято считать, что у меня есть черное одеяние и коса. Что я безжалостный жнец, который выполняет свою работу, оказываясь в нужном месте в любой точке мира.
Все это неправда.
Я – дух. Это значит, могу жить где хочу и принимать какой угодно облик. Я предпочитаю аккуратную футболку-поло светлого оттенка, всегда заправляю ее в брюки. Также я ношу удобные сандалии. У меня когда-то была широкая стопа, и я привык носить удобную обувь. Если объединить сандалии с плотными хлопковыми носками, можно быть уверенным, что ногам будет комфортно.
Я ничего не чувствую. Но привычка к комфортной обуви, которую я несу из какого-то давнего своего воплощения, сильнее голоса разума. К тому же, мне нравится натуральная кожа.
Конечно, я не справился бы, если бы бродил в одиночку по всему свету, совершая мрачную жатву душ. За мной закреплен участок – несколько улиц вашего города. В начале дня я получаю из Небесной Канцелярии план на сутки. Иду работать.
В свободное время отправляюсь в любимый супермаркет и наслаждаюсь теплом, которое исходит от клубней прорастающей на складе картошки. Удивительно жизнелюбивое растение.
Иногда я приглашаю коллег к себе на склад. Мы устраиваемся на картошке бок к боку и часами молчим, глядя в вечность. Это очень уютно. Кто-то отходит по делам, чтобы выполнить план. Потом возвращается. Таковы мои любимые моменты дня.
Моя работа проста. В ней нет никакой боли или драмы. Это живые придумывают чудовищные предыстории, в которые мешают свое чувство вины перед умершим, дикие фантазии о страданиях, боль по ушедшим и одиночество.
Пока человек способен что-то чувствовать – он жив. А значит, я ему не нужен. Когда я пришел – это значит, больше никаких чувств нет. Ни боли, ни страдания. Только память.
Иногда я рядом, но должен ждать. Я могу ожидать недели, месяцы. Помню молодого человека, который гонял на спортивном авто. Не справился с управлением. Ударился головой о руль – дальше для него наступила темнота.
Потом он болтался где-то на границе между мирами. Когда мать брала его исхудавшую руку на больничной койке, он возвращался в тело и слышал, что она говорит. Хотя врачи твердили про вегетативное состояние – мол, он только и может, что моргать и писать в подгузник, что ее мальчик закончился там, в искореженном до неузнаваемости авто.
Когда в реанимации становилось тихо и слышно было только гудение аппарата ИВЛ, он уходил в какие-то другие миры. Видел деда, которого не стало много лет назад. Играл с любимой собакой, которая умерла, когда он был маленьким мальчиком. Он уже начал забывать, кем он был тут. Совсем не помнил последние секунды в том авто.
Вообще-то по плану я должен был забрать его через неделю после аварии. Но план поменяли, утвердили новый. Я ждал целых полгода, пока его тело не истаяло до костей и кожи. Пока его мать не поседела, словно девяностолетняя старуха.
Я подошел к нему, когда его погружали с вертолет санавиации, чтобы перевести в другую больницу. Тихо взял его за руку и сказал: хватит уже лежать, вставай. Я принял облик его деда. Так проще происходит переход.
Не могу же я в такие важные моменты оставаться самим собой – неказистым мужчиком лет сорока с пузом, в отглаженной футболке поло, заправленной в брюки, и в сандалиях с носками. Но что поделать, если именно таким я себя ощущаю?
На работе приходится принимать разные обличья. Но на складе с картошкой я могу быть самим собой. Иногда я снимаю сандалии и шевелю пальцами ног. Мне почти удается вспомнить ощущение, словно у меня есть стопы и они устали. Это помогает мне расслабиться.
Кто-то доверчиво кладет свою ладонь в мою и сразу идет за мной. Он чувствует, что никакой опасности больше нет. Что нет больше страдания. Это удивительное чувство для любого человека, особенно в первые минуты после, когда он еще не отвык, что у него есть тело, в котором все время что-то движется, беспокоит, отвлекает, болит.
Кто-то долго не верит, что все изменилось. Смотрит на свое тело. Беспокоится. Некоторые умудряются даже плакать по старой памяти, и у них текут почти настоящие слезы. Им дается время попрощаться со своими. Так говорят. На самом же деле это время, которое помогает принять данность. Чтобы душа шла потом со мной спокойно, бестрепетно.
Они часто бывают неуклюжи, нерасторопны в эти семь дней, что даются им. То хлопнут дверью, хотя никакого сквозняка в квартире и подавно нет. То положат руку на плечо близкому и так сильно захотят быть снова живыми, что тот почувствует легкое прикосновение. Оглянется с надеждой. Подумает: «Показалось.»
Еще мы даем им сны. В них они могут прийти попрощаться к своим. Говорить нельзя, а то наговорят живым лишнего, чего не нужно знать. Поэтому чаще всего они молчат. Но близкие все понимают: по улыбке, по свету за спиной, по молодому счастливому лицу. Отпускают. Так всем легче.
Ну и всякие мелочи тоже можно, не возбраняется. Попросить синицу, чтобы прилетела на кладбище, села скорбящему на плечо. Аккуратно разогнать тучи, чтобы вдруг выглянуло во время похорон солнце. Многие понимают послание от покойного. Если совсем уж не замкнулись в своем горе.
Нет, нет, я ничего не решаю. Нет у меня таких прав – решать, сколько и кому отпущено. Это решает мое руководство. Более высокие инстанции. Я просто выполняю план. Нужно успевать. Иначе будут проблемы. Смещение судеб, новые ветки реальности. Ничего хорошего от этого не бывает.
Если много моих коллег допустят ошибку, опоздают, невовремя придут на место жатвы, понемногу начинает сдвигаться миропорядок. Начинаются войны, эпидемии. Нужно быть аккуратным.
С детьми иногда бывает сложно. Слишком крепкая у них связь с полным сил, маленьким энергичным телом, которое враз становится ненужным. Родители, опять же, часто не отпускают, держат. Семь отпущенных дней прошли – а дитя не может уйти. Не отпускают его. Привязывают воспоминаниями, молитвами, просьбами. Кто из родителей и говорить начинает, будто с живым.
Тут уж приходится подключать другой отдел. Чтобы они чуть поправили ветки событийности, помогли родителям найти утешение.
Брошенный щенок, который скулит на помойке. Объявление о сборе денег в фонд, который помогает больным детям. Эти знают свое дело, я туда не вмешиваюсь. Просто через некоторое время ребенок сам вкладывает ладошку в мою руку и мы идем.
У меня спокойная работа. Нет в ней никакого страха, боли, страдания. Все остается по ту сторону. Здесь – покой и свет. У каждого четко распределены обязанности. Никакого беспорядка. Никаких очередей или скандалов.
И все-таки я скучаю по тем давним временам, когда был человеком. Тогда я мог почувствовать тепло ладони, что касалась моей руки. Теперь я ничего такого не ощущаю. Просто спокойно исполняю свой долг.
Картошка – баг системы. Я обнаружил его случайно. Я давно уже перетрогал батареи, мягкие кошачьи бока, грелки и наполненные свежим кофе термостаканы, лбы температурящих детей и нагретые тысячелетним солнцем валуны у моря – ничего.
И только случайно оказавшись на складе, чтобы прибрать очередную душу (ничего необычного, женщина среднего возраста, инфаркт), я вдруг почувствовал тепло. Сначала думал – показалось. Но нет, это была картошка!
Рассказал коллегам. Они тоже скучали по теплу, оказывается. Теперь собираемся тут. Нас никто не видит. Только ежатся от холода проходящие мимо сотрудники склада, спрашивают, не прибавить ли отопление. Мы сидим плечом к плечу, ощущаем себя почти живыми.
Я люблю свою работу. Она спокойная. Она справедливая. На этой стороне хорошо. Вам понравится.
И все-таки… Не спешите сюда. Когда настанет время, я приду. А, может, появится мой коллега. Тронет вас за руку, скажет: «Пора».
А пока у вас есть тепло. Есть свежий воздух, душные автобусы, миллион запахов вокруг. Есть любовь и ненависть, усталость и боль, радость и волнение.
Когда-то я непременно приду. Вы сразу меня узнаете.