На другой день Ведагор сызнова отправился в сторону Залесья – там, на опушке, его ожидал Сбыслав с полным возом припасов. Древодел настоял на том, дабы съездить заради чародея на базар и забить повозку снедью до отказа.
- Разве дело это – в зиму без муки оставаться? – напирал он. – Одной дичью сыт не будешь! Урожай мы нынче собрали славный, потому и корнеплодов хватает, и прочего…
- Да нужды покамест нету! – отмахивался было Ведагор.
- Как же – нету? – недоумевал Сбыслав. – Нешто и соль у тебя не вышла? Нешто и маслица, и сливочек душа не просит?
- Ну… не без этого, - смягчился чародей. – Да и верещага у тебя прежде знатная выходила… яиц-то раздобыть тоже не худо бы. Нынче осень: в лесу их и не сыщешь.
- То-то! – обрадовался Сбыслав. – Ну, значится, назавтра поджидай меня на окраине леса: забью возок доверху и прибуду. А, коли пожелаешь, и верещагу нам состряпаю к трапезе!
Ведагор чуял, что древодел старался не токмо по доброте душевной: явно тайная надобность какая-то у него имелась. И чародей не ошибся. Когда повстречались на другой день, тот промеж делом молвил:
- Серебра мне за труды не надобно – довольно того, что ты мне давеча передал. А вот ежели медку дикого попрошу?
- Изволь, - усмехнулся Ведагор. – Откуплюсь сполна медом. Намедни я как раз на промысел ходил… добыл немало… и впрямь, прав ты: пора настала мед хмельной варить! Токмо дела нынче таковые пошли… у меня и думы все из головы – вон!
- Чего стряслось-то? – испугался древодел.
Чародей загадочно улыбнулся:
- Не время покамест сказывать. После как-нибудь поведаю…
- Ну, добро… - пожал плечами Сбыслав, свыкшийся с подобными причудами.
Когда они добрались до лесной поляны Ведагора, солнце уж за полдня перевалило. Осенью день короток, потому, напару разгрузив возок, мужчины занялись приготовлением трапезы.
- Сейчас силы подкрепим и проводишь меня до краю леса! – суетился возле уличного очажка Сбыслав. – Надобно до захода солнца восвояси поспеть, не то моя Ладушка тревожиться зачнет!
- Лада? – переспросил Ведагор, и сердце его как-то странно дрогнуло при звуках знакомого имени. – Эдак ты свою лю́бую кличешь?
- Жену-то? – с гордостью отозвался древодел. – Милада она у меня, да мне Ладушкой как-то привычнее ее величать. Славное имя… ласковое…
- Да уж… ласковое… - горько усмехнулся чародей, припомнив что-то из прежней жизни.
Он наблюдал за тем, как Сбыслав трудится над обещанной верещагой, но его собственные мысли витали весьма далече…
Спустя некоторое время древодел проговорил:
- Я ведь тебе, друже, обязан своим счастьем! Ты не сомневайся: не позабыл я этого. Травки-то заговоренные, что ты мне прежде давал, и впрямь чудодейственными оказались! Сосватал я свою зазнобу – глазом не моргнул!
- То-то, - крякнул Ведагор, отринув набежавшую печаль.
- Токмо я вот чего опасаюсь… - замялся Сбыслав. – Что будет, ежели чары-то ослабнут? Не разлюбит ли меня Лада-то, а? Мыслил я у тебя, положа руку на сердце, еще травок особых испросить! Подсобишь?
Он с надеждой воззрился на чародея. Тот хмыкнул:
- По правде молвить, особых чар я на травы и не накладывал. Эдак, нашептал маленько… ты не пужайся: думается мне, Милада твоя никуда теперь не денется! Ты – мужик славный, толковый. Пошто бы ей не радоваться?
- Ну… так-то, вестимо, верно… живем мы душа в душу… однако ж думалось мне, в ворожбе дело…
- Да не было тут никакой ворожбы! – махнул рукой Ведагор. – Баба я, что ли, эдакой блажью заниматься?! Травы заговоренные тебе самому сил придали, твой дух укрепили, вот и решился ты на дело важное…
- Вот оно что… - выдохнул Сбыслав. – Значится, не потому она за меня пошла, что чары ее опутали? Ну, а все же, ежели одаришь еще травками, век помнить буду…
Он умоляюще взглянул на чародея.
- Добро… - ответил тот. – Получишь, коли охота…
Заметно повеселев, Сбыслав начал разбивать на большую чугунную сковороду яйца. Они зашкварчали в растопленном сале, а Ведагор подбросил в верещагу толченую смесь сухоцветов из холщового мешочка. Дух готовящейся снеди, разлившийся по поляне, стал еще лакомее.
- Вот это да! – Сбыслав в предвкушении потер руки. – Ну, сейчас потрапезничаем!
- И впрямь, пора. Тащи хлеб из повозки!
Древодел с готовностью метнулся за краюхой, а Ведагору подумалось, что токмо заради свежеиспеченного хлеба следовало наведаться в Залесье…
Душистый черный хлеб был единственной снедью из прежней жизни, вкус которой он так и не смог позабыть. Порою запах ржаной краюхи преследовал чародея по пятам повсюду: в лесу, в избе, и даже во сне… да, свежеиспеченный хлеб порой мерещился ему по ночам, и, казалось, ни одна сытная мясная трапеза не сможет заменить кусок простого черного хлеба с румяной, чуть горьковатой корочкой…
Откусывая сбоку от краюхи, Ведагор с наслаждением жевал, закусывая горячей верещагой и внимая болтовне Сбыслава. Древодел сказывал ему о жизни в родной деревне, о нынешнем урожае, о том, что творится в окрестностях заставы…
Нет, сердце чародея не трепетало при воспоминании о днях минувших, ведь не было уж на свете людей, кои были ему некогда дороги. Но, заслышав о князе новгородском Святославе Ярославиче, Ведагор невольно навострил уши.
- … вот и толкуют, будто бы после той битвы плох князь наш нынче, - рассуждал древодел с набитым ртом. – Сказывали на базаре, хро́мый он теперича, рана никак не затянется, а нога его гниет заживо, и ничего поделать лекари с тем не могут!
Ведагор невольно усмехнулся:
- Как же – не могут? Помнится, дюже славные лекари на заставе обретались, Сорокой с Суханом их кликали. Припоминаешь?
- Кажись, было дело…
- Мужички весьма пакостные и хитрые, но Святослав Ярославич их жаловал за преданность. Слыхивал я, он их к себе в Новгород обратно увез… нешто они тут бессильны?
- Ну, чего не ведаю, того не ведаю, - развел руками Сбыслав. – Стало быть, хворь-то дюже дурная… а ведь ты бы, Ведагор, явно сумел князю подсобить, верно?
Чародей ничего не ответил, но в глазах его вспыхнули жаркие огоньки. Он глубоко задумался, тщательно пережевывая хлеб, а затем проговорил:
- А еще, помнится, Незван должен в Детинце обретаться… ежели лекарем он стал… помнишь этого паренька? Дюже толковый был… он еще до Сороки с Суханом на заставе трудился…
- Дык… может, все они при князе нынче… токмо народ бает – худо здравие у князя… стало быть, в скором времени настанет черед старшего княжича Ростислава престол занимать…
- Вот оно как… - вздохнул чародей. – Эх, жизнь мирская… одни и те же заботы: набеги вражеские, битвы, хвори, смерть…
- Нешто ты столь далек от этого стал? – вопросил Сбыслав, обмакивая кусок хлеба в растопленное сало и отправляя в рот. – Поди, таков же человек, как и все мы… токмо живешь волком, аки зверь лесной.
По лицу Ведагора скользнула тень, но он смолчал. Спустя некоторое время произнес со странной усмешкой:
- Эка ты молвил… а ведь ты прав, Сбыслав: волк я, самый что ни на есть дикий зверь! Стая – не для меня, потому живу один, своим укладом. И иного мне не надобно! Смекаешь?
Последние слова чародей проговорил сквозь зубы; отблески костерка полыхнули в его глазах алым огнем. Древодел аж жевать на мгновение перестал, затаив дыхание от потрясения. Вскоре, однако, губы Ведагора подернула улыбка, а взор смягчился. Сбыслав облегченно хмыкнул.
- Напужал, ей-Богу! Уф, чудом не поперхнулся…
- Хм! Заради того я эдак молвил, дабы ты не запамятовал, что в тайне надлежит хранить наши с тобою встречи! Милада, небось, языком чесать с бабами станет?
- Что ты! – встрепенулся древодел. – Она у меня баба разумная, да и неохоча сплетни-то разводить. Я ей и прежде наказывал…
- То-то.
- А вот люди…
- Чего – люди? – нахмурился Ведагор.
- Народ всякое о тебе толкует… иные ведь к прежнему знахарю-то хаживали…
- К деду Прозору?
- Ну… слухом земля полнится. Бают, что был у него преемник – ты, стало быть…
- И?
- Я-то, само собою, молчу аки рыба. Однако ж народ треплется… гадают, куда делся ты да кто избушку ту дедову пожег…
Чародей усмехнулся:
- До сей поры гадают, никак? Ну, пущай мыслят, что сгинул я… мало ли чего могло приключиться.
- Народу хаживать теперича не к кому, вот и обрастают домыслы новыми сплетнями. Послушай, Ведагор… может, ты бы хоть изредка к нам в Залесье наведывался, а? Людские хвори исцелять – благое дело…
- Сказывал уж я тебе, что отрекся от жизни мирской, - твердо проговорил чародей. – Не вхож я в жизнь человеческую. Али сызнова о том толковать станем? Иными заботами мой разум отягчен…
- Дык… заради кого же тайны знахарства ты постигал? – отважился вопросить древодел. – Нешто не за тем, дабы людям помогать?
Глаза Ведагора внезапно потемнели, став похожими на черные омуты. Сбыслав невольно съежился под его взглядом, втянул голову в шею.
- Заради чего я премудрости деда Прозора постигал – не твоя забота! – стиснул зубы чародей. – Ты хоть и не чуждый мне человек, а носа совать не дозволю, куда не следует! Уразумел?
- Угу… - Сбыслав невольно отшатнулся от него.
- Потому сказываю сызнова, коли позабыл: тебе подсобить завсегда готов. Как и всякому, кто к судьбе моей не остался равнодушен. Однако не в том мое главное предназначение…
- А… в чем же?
Ведагор наклонился к нему близко-близко – эдак, что едва не коснулся своими темными кудрями лица древодела. Страшно стало Сбыславу, когда чародей заговорил; страшно было глядеть в его нечеловеческие, вспыхнувшие жаркими углями глаза.
- О том токмо несколько людей ведало! Иных уж и в живых на свете нету. Коли жаждешь услыхать правду – я открою ее тебе. Но помысли хорошенько: не пожалеешь ли после об этом? Порою, дабы спокойнее спать, лучше не ведать некоторых вещей…
- Ну… ну пущай тогда, так и будет! – закивал Сбыслав. – Ну ее к лешему, эту правду! Не мое это дело… довольно того, что известно…
- То-то! – сверкнул взглядом Ведагор.
- И про перстень вопрошать тебя более не стану…
- Вот и славно. Ну, а нынче пора нам в путь-дорогу: солнце на вечер уж повернуло. Ты, помнится, в Залесье желал до заката поспеть.
- Добро, добро…
Древодел засуетился, забегал в поисках воды: от эдакой беседы в глотке у него пересохло.
- Ступай в избу – напейся из кадки, - посоветовал чародей. – А я упряжь покамест проверю.
Давненько он уж не возился с лошадьми, а, меж тем, тоска по ним порою брала за душу. С людьми-то ладить завсегда было труднее, а вот животные – дело иное. Тяга к лошадям еще жила в его чародейском сердце…
Когда Ведагор воротился восвояси, проводив Сбыслава, была уж глубокая ночь. Он растопил печь и устало опустился на лавку, плеснул себе в кружку хмельного меда. Взгляд его упал на холщовый мешочек, лежащий на столе, но к нему он не притронулся.
«Завтра подымусь и состряпаю угощение заради Малуши! – помыслил он. – Лепешек ей с травами напеку! Али не с травами – медовых… надобно побаловать свою любушку!»
С этими мыслями он отправился на лежанку и заснул глубоким сном…
Малуша же той ночью не могла заснуть. Вечеря с Третьяком все не шла у нее из головы. Нынче баба Светана расстаралась заради будущего зятя: помимо наваристой похлебки, блинов с припёком* состряпала, покуда внучка иную работу делала. Возилась возле печи старуха долго – охала, пыхтела, утирала пот со лба, но от задумки своей не отступилась.
- Пошто, бабушка, эдак убиваешься? – с укоризной вопросила девка. – Давеча худо тебе было, а ты блины затеяла!
- Ну… затеяла! – задыхаясь от печного жара, отвечала травница. – Третьяку угодить… желаю! А ты… с делом покончи… да нарядись ступай!
- Не праздник, поди…
- Пущай не праздник… а жених пожалует! Заради этого… не грех и во всей красе… себя показать!
- Ох, бабушка… - вздохнула Малуша. – Сызнова ты за свое… ведаешь же, что не в радость мне вся суета эта! По-тихому повечеряли бы, по-простому…
- А мы по-тихому… и повечеряем! Где ты шум-то… видала?
И старуха принялась за блины, наполняя горницу дымом и чадом…
Это бы еще полбеды. Когда явился Третьяк, беседа за столом пошла о насущном, и парень проговорил:
- Ты, Малуша, невеста мне, потому не обессудь: в лес я тебя нынче одну не пущу! Так и сказываю при бабушке твоей. Не желаю я, дабы ты добычей волков стала!
Девка попыталась возразить, но Третьяк стоял намертво. Пришлось пообещать ему, что одна она в лес не сунется. Насилу дождалась Малуша ночи, и, выпроводив жениха, подступилась к бабке Светане:
- Бабушка, милая, пойди со мною наутро в лес! С Ведагором мне свидеться надобно! Три дня уж минуло! Ждать он меня станет!
- Да куды мне с моими-то ногами? – развела руками старуха. – Дело ли – эдакую даль ковылять? До вечера, никак, ползти станем? А, неровен час, повалюсь наземь, и что ты со мною делать станешь? Нет, негоже эдак… вот что… ступай-ка ты одна – у тебя ноги резвые! Токмо условие мое таково: к полудню воротишься! А я стану тебя поджидать с похлебкой. Ежели Третьяк сунется – придумаю чего-нибудь…
- Хорошо… - вздохнула Малуша.
Дюже хотелось ей подольше побыть со своим лю́бым, да смекала она, что не время нынче упрямиться.
Наутро, еще затемно, выскочила молодая травница со двора, и опрометью кинулась в лес. С собою в узелке она несла блины, что давеча баба Светана напекла заради Третьяка.
Ведагор встретил ее на окраине леса. Завидев своего лю́бого – сильного, статного, столь желанного и милого сердцу – Малуша бросилась в его крепкие объятия.
- Радость моя! – чародей уткнулся носом в девичью макушку и втянул травяной запах ее волос.
- Ох, истосковалась я по тебе! Три дня минуло, а будто вечность прошла! Столько всего случилось…
- Что ж стряслось? – сдвинул брови Ведагор.
- Все скажу, лю́бый мой, все… дай наглядеться на тебя!
Когда череда жарких и жадных поцелуев осталась позади, Малуша рассказала о сватовстве Третьяка и о грядущей свадьбе.
- Значится, ты теперь чужая невеста? – горько усмехнулся Ведагор.
- А скоро буду мужняя жена, - вздохнула девка. – Но для меня это все пустое! Ты один мне люб! Ты один в моем сердце пребудешь…
Она припала к его широкой груди в поисках утешения, и Ведагор прижал ее к себе, крепко меж тем задумавшись…
- И ты моей любушкой останешься, - нежно пророкотал он ей на ухо. – Надобно эдак… уразумей, Малуша! Заради твоего блага и блага нашего сына…
- Худо то, что Третьяк зарекся меня в лес одну отпускать! Волков опасается…
- Вот оно что… а ежели с бабой Светаной ты станешь сюда приходить? Нешто он неладное заподозрит?
Девка горестно воскликнула:
- Кабы так! Но бабушке худо намедни стало… да и в ногах сила уже не та…
- Хм! Здравие ее, стало быть, неважное…
- Куда как неважное… боязно мне за нее, Ведагор!
- Не кручинься, сыщу способ ей подсобить.
- Взаправду? Нешто чары навести мыслишь?
- Придет срок, и я поведаю тебе об этом. А покамест – идем в избу мою! Я заради тебя лепешек медовых состряпал.
- Ох, Ведагор… - покачала головой Малуша. – Нынче никак… бабушка меня к полудню ожидает, а путь до дому неблизкий… в иной раз отведаю…
- Так, значится, - вздохнул чародей. – Что ж, пусть будет по-твоему.
- А я тебе гостинец принесла! – оживилась девка. – Возьми, вот, узелок! Давеча Третьяк к вечере приходил, и бабушка заради него блинцов с припёком состряпала. Отведай…
Ведагор принял узелок из рук своей лю́бой без особой радости. Он проводил Малушу коротким путем, наказав беречь себя и их дитя. Простились тепло, сговорившись о новой встрече, но каждый уходил восвояси с тяжелым сердцем.
- Заради Третьяка, значится, блины пеклись, - скрипнул зубами Ведагор. – Что ж, мне его лакомств не надобно! Пущай звери дикие поживятся…
С этими словами он выбросил содержимое узелка прочь и зашагал вглубь леса…
Его ожидало особое дело.
_________________________
*С припёком – с начинками, одной или несколькими (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true