«Эй, ты здесь в качестве обслуги, подай полотенце!» — громко поржал Вадим, стряхивая с плавок морскую воду прямо на палубу. Его мать, Зинаида Петровна, прикрыла рот ладонью и захихикала. Антон что-то неловко пробормотал про шутку и снова уткнулся в фотоаппарат. Я посмотрела на них троих — и всё стало на редкость ясным.
Хотя, если честно, ясным оно стало ещё три вечера назад, когда я сидела на балконе с распечатанным договором аренды яхты и читала пункт шесть. Антон в это время смотрел телевизор с мамой в гостиной номера, они вместе смеялись над каким-то сериалом. Я прочитала пункт шесть дважды, сложила бумагу и убрала в сумочку.
Просто на всякий случай.
Этот отпуск в Сочи задумывался как наша с Антоном годовщина: неделя тишины, моря, только двое. Но муж не смог отказать маме, когда та пожаловалась на давление и нехватку морского воздуха. А где мама — там и её любимый младший сыночек Вадим, тридцатидвухлетний, вечно «ищущий себя» и живущий на её пенсию да редкие подработки.
Путёвки, перелёт, просторный номер с видом на море — всё это оплачивала я. У меня небольшой бизнес по производству сувенирной керамики, доход стабильный и хороший. Антон работал инженером и свою зарплату вкладывал в какие-то туманные активы, о доходах от которых я не слышала ни разу за семь лет брака.
Я закрывала глаза на многое. Ради него. Ради того, чтобы считать наш брак нормальным.
С первого дня родня вела себя так, будто оказалась в собственном поместье. Зинаида Петровна морщилась от холодной воды в бассейне и пересушенной рыбы. Вадим тянул деньги на коктейли и гидроцикл. Антон просил не обострять.
Однажды вечером, когда я разбирала чек из ресторана, куда «семейный ужин» влетел мне в девять тысяч рублей, Антон подсел рядом и тихо сказал:
— Нин, ну ты же понимаешь. Они не привыкли к такому уровню. Не порти им отдых.
Не порти им отдых.
Я кивнула. Убрала чек. Достала из сумочки договор аренды яхты и ещё раз перечитала пункт шесть.
На яхту мы поднялись в десять утра. Свекровь немедленно заняла лучший диван в тени. Вадим лёг рядом, ноги на проход.
— Нина, персики где? И воды без газа принеси.
Я принесла. Нарезала. Подала.
— Нинка, сок налей. И льда.
— Вадим, сок на столе, в двух шагах.
— Ой, ну что тебе сложно, — вступила свекровь. — Вадик устал, его укачивает.
Я посмотрела на Антона. Он смотрел в объектив фотоаппарата. И я вдруг поняла — не отводит взгляд от смущения. Просто ждёт, пока я сделаю. Он знал, что я сделаю. Он на это и рассчитывал.
Это было хуже всего.
Следующий час свекровь отправляла меня за кремом, салфетками, пледом. Я ходила. Антон фотографировал. Яхта шла в открытое море, и берег становился тоньше.
Вадим плескался за бортом, потом поднялся по трапу, встал передо мной, мокрый, и щёлкнул пальцами прямо перед моим лицом.
— Эй. Ты здесь в качестве обслуги, подай полотенце. Чего застыла?
Зинаида Петровна засмеялась. Антон оторвался от фотоаппарата, посмотрел на меня — и промолчал. Осознанно. Я видела это по его глазам.
— Хорошая шутка, — сказала я. — Оценила.
Я развернулась и пошла к капитанской рубке.
— Прошу подойти к ближайшему причалу, — сказала я капитану. — Расторгаю договор по пункту шесть. Оплачу топливо и фактически использованное время. Оставшиеся пассажиры рассчитываются за продолжение рейса самостоятельно.
Капитан — пожилой мужчина с очень спокойными глазами — взял мою распечатку, прочитал нужный абзац и кивнул.
— Понял вас. Подходим к яхт-клубу.
Я спустилась в каюту, взяла сумку, надела шляпу и очки. Когда поднялась обратно, семейство уже встревоженно смотрело на разворот судна.
— Нин, мы куда? — растерялся Антон. — Мы же к дельфинам хотели.
— Вы — плывите, — ответила я. — Я выхожу. За оставшиеся семь часов отдадите капитану восемьдесят тысяч. Полотенце, Вадим, в рундуке слева — сам дойдёшь, тут два шага.
— Откуда у нас такие деньги?! — Антон двинулся ко мне. — Нина, подожди, давай поговорим, это же—
— Ты копил на светлое будущее, — сказала я. — Вот оно и наступило.
Я перешагнула на причал.
То, что происходило дальше на пирсе, я не видела. Но видела женщина, которая разворачивала шезлонг неподалёку и потом написала об этом в местном паблике — я наткнулась на пост случайно уже дома, через неделю.
«Сегодня наблюдала сцену на яхт-клубе. Трое людей не могли сойти с яхты, потому что капитан заблокировал трап до оплаты. Пожилая женщина сидела на скамейке и обмахивалась журналом. Молодой мужчина в мокрых плавках ругался по телефону. Третий — высокий, в очках — стоял отдельно от них и смотрел на воду. Лицо у него было такое, будто он только что понял что-то важное, но слишком поздно. Просидели там около двух часов. Уехали на такси, молча, в разные стороны мужчина в очках и те двое».
Я прочитала это и закрыла телефон.
В аэропорту я купила билет на ближайший рейс. Мест в эконом-классе не осталось, только бизнес. Я оплатила не раздумывая.
Пока ждала посадки, телефон вибрировал не переставая. Я читала сообщения от Антона — сначала требовательные, потом просящие, потом совсем короткое, без заглавных букв: «нина нас задержали. мама плохо. пожалуйста».
Я заблокировала три номера.
Стюардесса в самолёте принесла шампанское в высоком бокале и тёплое влажное полотенце на маленьком подносе. Я взяла бокал и посмотрела в иллюминатор на огни взлётной полосы.
Полотенце подала себе сама.
Дома я поставила чемодан в прихожей и просто села на кухне в темноте. Не плакала. Просто сидела.
Телефон включила только утром. Среди пропущенных — последним, отправленным в три часа ночи — было сообщение от Зинаиды Петровны. Не голосовое. Четыре предложения:
«Нина. Антон тебя любит. Но он трус — это я его такого воспитала. Прости, если можешь.»
Я долго смотрела на экран. За окном было раннее утро, двор пустой, где-то капала вода с крыши. Очень обычное утро. Я подумала, что Зинаида Петровна за все семь лет не сказала мне ни одного честного слова. А тут — четыре предложения в три ночи. Трезвые, точные, без просьбы о деньгах.
Я не ответила. Но и не заблокировала.
Это был мой единственный компромисс в то утро.
Антон позвонил через месяц с незнакомого номера. Я взяла трубку — не знаю зачем, наверное, из любопытства.
— Нина. Я просто хочу сказать, что ты была права.
— Я знаю, — ответила я.
— Я подам на развод сам, если хочешь. Чтобы тебе не пришлось.
Я помолчала секунду.
— Хорошо.
Вот и всё. Семь лет, и вот и всё. Никакого скандала, никаких выяснений. Просто «хорошо» — и тишина в трубке.
Знаете, что самое странное? Мне не было больно. Мне было только немного жаль того времени, когда я читала договоры аренды по ночам вместо того, чтобы просто жить.
Больше я такие договоры не читаю. Теперь я их составляю — для других. Оказалось, это неплохой бизнес.