Я человек мирный. Терпеливый. Восемь лет замужем, и ни разу голос на свекровь не повысила. Ни разу. Но с конфетами у нас война. Настоящая, окопная. С перемириями и нарушениями перемирий.
Капитолина Сергеевна приходит к нам каждую субботу. Ровно в двенадцать, с большой бежевой сумкой, в которой лежат термос с компотом и пирожки с капустой. Ну и конфеты, куда без них. Столько, что хватило бы на детский утренник в средней школе.
Елисею пять, Стеше три. Они бабушку обожают. Но не за пирожки и не за компот, а за то, что бабушка, единственный человек в их жизни, даёт им «Коровку» и «Мишку косолапого» в неограниченных количествах. До обеда.
Я говорила мягко.
– Капитолина Сергеевна, может, после супа? А то они потом не едят.
– Ой, Лианочка, одну конфетку-то можно. Что ты как в казарме.
Одна конфетка. Ага. Я однажды посчитала. Семь штук за сорок минут. Семь. Елисей съел четыре «Коровки» и три карамельки. Стеша две «Коровки» и размазала третью по дивану. Потом они сели за стол, повозили ложками по тарелке и сказали: «Не хочу».
Я говорила строго.
– Капитолина Сергеевна, прошу вас, не давайте сладкое до еды. У Елисея от сахара щёки краснеют, педиатр сказал ограничить.
– Педиатр! Мы без педиатров выросли. Я Эрику давала конфеты, и ничего, живой.
– Эрик, скажи маме.
Эрик посмотрел на меня. Посмотрел на мать. Сделал лицо человека, у которого заело навигатор на перекрёстке.
– Мам, ну Лиана просит...
– Я слышу, что Лиана просит! А я – бабушка! Бабушка имеет право баловать!
Она произнесла это, как Конституцию цитировала. Торжественно. С паузой после слова «право».
Дальше начались партизанские методы.
Я убрала вазочку с конфетами с кухонного стола. Капитолина Сергеевна стала носить свои. В сумке, в отдельном пакетике, перевязанном резинкой. Я попросила не приносить. Она сказала: «Хорошо, Лианочка, конечно», и в следующую субботу я нашла три «Белочки» в кармане Елисеевой куртки, а у Стеши за щекой что-то подозрительно хрустело.
– Стеша, что у тебя во рту?
– Нету ничего.
– Стеша.
– Бабуська дала.
Капитолина Сергеевна сидела на диване с невинным лицом и смотрела программу про здоровье. Про здоровье, представляете.
Я позвонила подруге.
– Аида, у тебя свекровь тоже конфетами закармливает?
– Нет, моя кашей. Каждый раз впихивает манную. Внук уже полный, а она: «Растущий организм!»
– Хоть каша. Мои от конфет скоро зубы потеряют.
– Ну так спрячь конфеты.
– Да она свои носит! В сумке! Как контрабанду!
Аида помолчала и сказала фразу, которая всё изменила.
– А ты накорми их до отвала перед её приходом. Чтоб они на конфеты смотреть не могли.
Я подумала. Потом подумала ещё. Потом пошла в «Пятёрочку».
Суббота. Одиннадцать утра. До прихода Капитолины Сергеевны час. Я поставила на стол блины с творогом и оладьи с яблоком. Каша, банан. Компот из сухофруктов. Елисей посмотрел на стол, потом на меня.
– Мам, у нас праздник?
– Нет, просто завтрак такой.
– Мам, это не завтрак, это столовая.
Но ел. И Стеша ела. Оладьи пошли первыми, потом блины. Кашу Елисей оставил, зато банан доел и попросил второй. Стеша выпила два стакана компота и икнула.
Двенадцать ноль-ноль. Звонок в дверь. Бежевая сумка и пирожки. Термос, конечно. И, конечно, пакетик с резинкой.
– Елисейка! Стешенька! Бабушка пришла! Смотрите, что я принесла!
Она раскрыла пакет. «Мишка косолапый» и «Красная шапочка». Штук пятнадцать, не меньше. Разложила на блюдечке, как витрину в кондитерской.
Елисей подошёл, посмотрел. Потрогал одну конфету. Положил обратно.
– Не хочу. Я наелся.
Стеша даже не подошла. Сидела на ковре и строила башню из кубиков. Бабушка поднесла ей «Мишку». Стеша взяла, повертела и положила рядом с кубиками. Не развернула.
Капитолина Сергеевна посмотрела на конфеты, потом на детей. Потом на меня. Я пила чай и листала телефон.
– Лиана. Ты их накормила.
– Конечно, накормила. Дети, завтрак, одиннадцать утра. Обычное дело.
– В одиннадцать утра?!
– А что такого, рано разве?
Она поджала губы. Села на стул. Пирожки стояли на тарелке, остывали. Дети на них тоже не смотрели. Капитолина Сергеевна убрала пакетик с конфетами в сумку, медленно, как будто хоронила что-то.
Эрик пришёл с работы в два. Увидел мать на стуле, молчаливую, и нетронутые пирожки на столе. Потом увидел меня на кухне, спокойную.
– А что случилось?
– Да ничего. Дети просто сытые.
Он посмотрел на мать. Та молчала. Это был нехороший знак, потому что Капитолина Сергеевна молчит только перед грозой.
Гроза началась через час, когда дети ушли в комнату.
– Эрик, – сказала Капитолина Сергеевна голосом прокурора, – твоя жена специально кормит детей, чтобы они у меня не ели. Специально!
– Мам...
– Я пеку пирожки с шести утра! С шести! Тесто месила, капусту тушила. А они даже не посмотрели!
– Капитолина Сергеевна, дети сытые. Это же хорошо, – сказала я.
– Хорошо?! Ты нарочно это делаешь! Чтобы я чувствовала себя ненужной!
Вот тут я поставила чашку на стол. Аккуратно. Потому что хотелось не аккуратно.
– Капитолина Сергеевна. Я два месяца прошу вас не давать детям конфеты перед едой. Вы каждый раз соглашаетесь и каждый раз приносите полную сумку. Елисей от сахара покрывается пятнами. Стеша в прошлый раз не ужинала совсем, легла голодная, потому что набила живот карамелью. Я – мать. Я решаю, что едят мои дети и когда. Если вы хотите давать конфеты после обеда, одну штуку, я буду только рада. Но до еды – нет.
Тишина. Капитолина Сергеевна смотрела на меня. Эрик смотрел в стену. За стеной Елисей что-то объяснял Стеше про динозавров.
– Одну? – переспросила свекровь.
– Одну. После супа. Этого достаточно.
– А пирожки-то?
– Пирожки дети любят. Но не после шести конфет.
Она помолчала. Потом сказала:
– Две. Две конфеты. После супа.
– По одной. Зубы, Капитолина Сергеевна.
– По одной, но большой.
Я чуть не засмеялась.
– Ладно. По одной большой.
Она кивнула. Достала из сумки пакетик, отсчитала две «Красные шапочки» и положила на полку в кухне, за банку с крупой.
– Это после супа, – сказала она. И ушла в комнату к внукам, и я слышала, как она говорит: «Елисейка, расскажи бабушке про динозавров. Какой у тебя самый любимый?»
Эрик выдохнул.
– Это было... страшнее, чем я думал.
– А ты вообще молчал.
– Я тебя морально поддерживал.
– Молча, да?
– Очень громко молча.
Перемирие продержалось три недели. Рекорд. Капитолина Сергеевна приходила с пирожками, дети ели суп, потом каждый получал по одной конфете. Большой. Елисей выбирал «Мишку», Стеша всегда «Коровку», потому что обёртка красивая.
На четвёртую субботу я надевала Стеше сапоги и из правого вытряхнула леденец на палочке. Из левого выкатились два «Барбариса».
– Стеша. Это откуда у тебя?
– Бабуська положила. Сказала – секлет.
Я закрыла глаза. Открыла. Леденец лежал на полу, красный, на белой палочке. Рядом два «Барбариса» в шуршащих обёртках.
– Эрик!
– Что опять?
– Ты маме своей скажи, что секреты в сапогах – это уже диверсия.
Эрик позвонил. Я слышала, как на том конце Капитолина Сергеевна говорит: «Это же леденец! Один леденец! Что, леденец нельзя?!»
Нельзя, Капитолина Сергеевна. Нельзя. Но я знаю, что через неделю найду «Коровку» в кармане Елисеевой куртки. Или в рюкзаке, или в варежке. Потому что бабушка имеет право баловать. А я имею право кормить детей кашей до отвала перед каждой субботой.
Война продолжается. Конфеты у бабушки, каша у меня. Дети любят обе стороны и врут обеим с чистой совестью. А Эрик у нас миротворец ООН, который морально поддерживает. Молча.
А у вас бабушки соблюдают правила, или тоже партизанят с конфетами?
Ещё мои рассказы:
Спасибо, что дочитали! Буду рада вашим комментариям. Хорошего дня!