Сим-карту Лада нашла в куртке случайно, когда проверяла карманы перед стиркой. Герман каждый раз бросает куртку на стул, а она каждый раз вынимает из карманов салфетки, мелочь и чеки из «Магнита», чтобы не забивать фильтр. В этот раз пальцы нащупали маленький прямоугольник пластика – синий, с обрезанным краем. Вторая сим-карта.
У Германа один телефон, один номер. Так было двенадцать лет – всю их совместную жизнь. Лада положила карту на кухонный стол, рядом с солонкой, и смотрела три минуты, пока чайник закипал. Маленький кусочек пластика, а в голове уже готовый сценарий, подсказанный подругами и сериалами.
В ящике комода лежал старый телефон Германа, кнопочная «Нокиа» с потёртыми кнопками. Лада вставила батарею и карту, экран мигнул зелёным. Входящих не было, а в исходящих – один и тот же номер, каждый день. За последний месяц – ежедневно, по семь-двенадцать минут. Ни имени в контактах, ни подписи. Просто цифры.
Лада записала номер на салфетке, сложила вчетверо и сунула в карман фартука. Сим-карту вернула в куртку, в тот же карман, тем же краем вниз.
***
Звонить она не стала. Если это женщина – та возьмёт трубку, и Лада услышит голос, и потом не сможет этот голос забыть. Есть вещи, которые лучше не узнавать на слух.
Набрала номер в поисковике. Ничего: ни мессенджеры, ни соцсети. Обычный мобильный, зарегистрированный на кого-то, кто не живёт в интернете. Так бывает у людей за шестьдесят: телефон есть, а страницы нигде нет.
Подруга Тоня работала в МФЦ и знала всё обо всех в районе. Могла бы пробить номер за пять минут. Но Тоня не умеет молчать: к вечеру весь двор знал бы, что Лада ищет, кому звонит муж. Нельзя.
Три дня Лада смотрела. Герман приходил с работы, мыл руки до локтей – электрик, привычка – и садился ужинать. Потом проверял у Мишки домашку по математике и к десяти ложился. Обычный вечерний ритуал, знакомый до зевоты. Телефон не прятал, не шептал, не выходил «подышать». Вторая сим-карта, видимо, жила в машине. Лада ложилась рядом, слушала его дыхание и думала: может, ошиблась. Может, карта старая, забытая. Может, выбросить салфетку с номером и забыть. Но не забывалось.
На четвёртый день Лада отпросилась с обеда и поехала к Герману на объект. Он работал электриком, мотался по городу на серой «Ладе Гранте» с вмятиной на заднем крыле, которую обещал починить третий год. В обеденный перерыв Герман не пошёл в столовую. Сел в машину, достал из бардачка телефон – кнопочный, с антенной – и набрал номер.
Лада стояла через три машины, в капюшоне, и не слышала ни слова. Видела: кивает, трёт глаза рукой, один раз засмеялся коротко. Повесил трубку, посидел, потом достал из пакета банку. Мёд, цветочный, в обычной стеклянной банке без этикетки, литровая. Поставил на пассажирское сиденье и уехал.
Лада не поехала за ним. Вернулась на работу, села за стол, открыла таблицу с квартальным отчётом и до конца дня не видела ни одной цифры. Перед глазами стояла банка мёда на сиденье. Любовнице не возят мёд в литровых банках без этикетки. Мёд без этикетки – домашний. Деревенский. Такой покупают у знакомых, для своих.
***
Вечером Герман возился с краном на кухне, а Лада села за стол и какое-то время молча смотрела ему в спину.
– Герман.
– М?
– Я нашла сим-карту. В куртке. Когда стирала.
Ключ остановился на полуобороте. Герман секунду смотрел на трубу, потом медленно сел на пол, спиной к шкафчику, и положил ключ рядом с собой на линолеум.
– Давно?
– Четыре дня.
– Звонила?
– Нет. Ездила за тобой. Видела, как ты сидел в машине и звонил. И мёд видела.
Герман закрыл глаза. Кран капал, мерно, как метроном. Лада всё забывала вызвать сантехника, а Герман говорил «сам починю», но чинил третий месяц.
– Он позвонил мне в сентябре, – сказал Герман, не открывая глаз. – Нашёл через одноклассников. Попросил о встрече. Я сказал: нет. Он позвонил на следующий день. И на следующий. Две недели подряд.
Лада ждала. Герман потёр лицо обеими руками – жест, который она знала, жест, когда ему тяжело и он не хочет это показывать.
– Приехал, позвонил в дверь. Открыл мужик, которого я не узнал: худой, жёлтый, с палкой. Квартира однокомнатная, обои отклеиваются, а в холодильнике кефир и полбатона хлеба, больше ничего.
– Рак?
– Лёгкие. Оперировали, но поздно, и химия не помогла. Он сидит один в этой квартире, ждёт непонятно чего. Соседка иногда приносит хлеб, когда вспомнит. Больше к нему никто не ходит.
Лада представила: однокомнатная, обои отклеиваются, на кухне кефир и хлеб. Всё, что осталось от мужчины, который ушёл из семьи двадцать лет назад. Ни жены, ни друзей. Только сын, который приезжает с мёдом и злостью.
Герман открыл глаза.
– Я знаю, что ты думаешь, – сказал он.
– Ты не знаешь, что я думаю.
– Думаешь: он ушёл, когда мне было двенадцать. Мама работала на двух работах. Я носил одни кроссовки два года подряд. Она умерла в пятьдесят девять и не дожила до внука. А он сидит в однушке и ждёт, что сын приедет с мёдом.
Лада сжала губы. Именно это она и думала. Слово в слово.
– Зачем ты к нему ездишь?
Герман поднял гаечный ключ и повертел в пальцах, как будто тот мог подсказать нужные слова.
– Мама перед смертью сказала: «Не таскай это в себе. Тяжело будет». Я не понял тогда. Думал, она про больницу, про бумаги на квартиру. А она про него. Про злость, которую я двадцать лет носил. Она знала и просила отпустить.
– И ты отпустил?
– Нет. Я просто устал ненавидеть. Это разные вещи, Лад.
Кран капнул. Ещё раз.
– Он спрашивает про тебя, – добавил Герман тихо. – И про Мишку. Я показывал фото. Он смотрел долго и ничего не сказал. Только банку обратно не взял – говорит, мёд для внука, ему самому уже нельзя.
Лада встала, подошла к окну. На подоконнике стояла та самая банка, наполовину пустая. Она видела её каждый день, думала – Герман на рынке купил. Не на рынке.
***
Лада не поехала с ним. Ни в тот день, ни через неделю. Она росла без отца тоже. Свой ушёл, когда ей было шесть, и не вернулся, и не позвонил через двадцать лет с покаянием. Мать работала на почте, получала копейки и говорила: «Мужики все одинаковые, Ладка. Как припрёт – сбегут». Лада выросла с этой фразой внутри, как с занозой. Простить чужого отца, когда своего не простила, она не могла. Но запретить тоже не смогла.
Герман ездил по вторникам и пятницам. Возил хлеб, лекарства, иногда суп в контейнере. Лада замечала, что кастрюля в раковине, хотя дома суп никто не ел. Звонил каждый день, девять-двенадцать минут. Теперь не прятал: кнопочный телефон лежал в бардачке открыто, и Лада видела его каждый раз, когда садилась в машину. Молчала.
Через месяц Герман вернулся позже обычного и сел на кухне, даже не разувшись. Лада молча поставила перед ним тарелку с макаронами и котлетой, но он не притронулся: сидел, смотрел в стол, руки на коленях.
– Что?
– Ему хуже. Врач сказал – недели.
Лада села напротив. Двенадцать лет вместе, и она впервые видела его таким: не злым, не уставшим – потерянным. Мальчик, которого бросили в двенадцать, сидел на кухне в рабочей куртке и не знал, как горевать по человеку, которого ненавидел половину жизни.
– Завтра поеду с тобой, – сказала Лада.
Герман поднял голову. Не улыбнулся, не поблагодарил – просто кивнул, один раз, коротко, как кивают, когда нет слов и не надо.
Банка мёда стоит на кухне, наполовину пустая. Обычный цветочный, без этикетки, в литровой банке. Лада кладёт ложку в чай, размешивает и думает: злость – штука удобная. Привычная. Носишь годами, не замечаешь веса. А потом кто-то рядом кладёт свою – и чувствуешь, что две уже не унести.
Если вы любите читать, вот мои другие истории:
и еще:
Благодарю вас за прочтение и добрые комментарии! Всем хорошего дня!