Глава 11. Буффаленок
Конечно, это не мог быть он, отчетливо осознал Алексей в ту же секунду. Вот уже два года его верный товарищ лежит на Рогожском кладбище. Но подросток не просто был очень похож на Федора Ратманова — так может проявляться только родная кровь! Это встречается иногда: черты у человека как будто бы другие, но глаза, излом бровей, очертания носа дают узнаваемый эскиз родительского лица, и это не спутать ни с чем.
На той стороне Никитниковского переулка стоял и глядел по сторонам сын покойного Буффало, и в этом не было никаких сомнений. Парню на вид четырнадцать-пятнадцать лет, одет он и ведет себя, как американец. А как раз в то время Федор обживался за океаном. Мог он там сойтись с женщиной и зачать с ней ребенка? Конечно, мог!
Тут парнишка — Буффаленок, как сразу же мысленно окрестил его Лыков — сверился еще раз с бумагой, что держал в руках, и двинулся дальше. Упускать его было никак нельзя: необходимо разобраться, что он тут делает. Неужели ищет отца?
Алексей схватил со стола револьверы, сунул их сзади за ремень, накинул сюртук и выбежал на улицу, успев сказать оторопевшему Решетову, чтобы остался на месте и охранял спящего Челубея. Отпустил подростка саженей на пятьдесят и двинулся следом по другой стороне улицы. И очень быстро обнаружил, что не он один наблюдает за мальчишкой. Двое мужчин, одетых так же по-заграничному, шли по пятам, довольно умело маскируясь в вечерней толпе. Рослые дядьки лет тридцати пяти, рожи чисто русские, несмотря на платье, и вполне бандитские. Что еще за маскарад?
Лыков удвоил осторожность. Задержался у лотка с барменским товаром, зашел в цепную лавку[74] фабрики Сиу, постоял за чьим-то экипажем. Так они прошли вчетвером до Новой площади, миновали Лубянку и приближались уже к Трубе, на которой Алексею, после недавнего побоища, появляться вовсе не следовало. Что делать? Сейчас мальчишка свернет на Грачевку и через десять минут окажется возле «Ада».
Лыков заколебался, еще больше увеличил дистанцию. Идти прямо в пекло было безумием, но и бросать Буффаленка нельзя, потом всю жизнь себе не простишь, если потеряешь. Отца погубил, хоть сына защищу, решил Алексей, и упорно шагал следом.
Неожиданно у переулка, где во дворах сгрудились самые грязные на Москве публичные дома, мальчишка развернулся кругом, быстро подошел к своим преследователям и сердито крикнул:
— Что вам надобно, сволочи?
Бородачи сначала смутились, но, оглянувшись по сторонам, мигом схватили подростка под руки и потащили в ближайшую подворотню. Тот пытался сопротивляться — для своего возраста Буффалёнок был крепким и высоким, но что мог он сделать с двумя взрослыми мужчинами? Закричал было «помогите!», но на Грачевке не принято помогать… Лыков понял, что ему пора вмешаться.
— Что вам надобно, сволочи?
Бородачи сначала смутились, но, оглянувшись по сторонам, мигом схватили подростка под руки и потащили в ближайшую подворотню. Тот пытался сопротивляться — для своего возраста Буффалёнок был крепким и высоким, но что мог он сделать с двумя взрослыми мужчинами? Закричал было «помогите!», но на Грачевке не принято помогать… Лыков понял, что ему пора вмешаться.
Мужики, получив сзади тычка по шее, свалились на колени, выпустив подростка. Но оказались оба на драку не слабые и весьма быстрые — почти мгновенно выхватили револьверы. Ударом ноги в челюсть Лыков свалил одного окончательно, однако второй успел взвести за его спиной курок. Алексей уже бил и его с разворота, но запаздывал: черный зрак ствола сорок четвертого калибра нацелился ему в лоб. И тут вдруг мальчишка очень ловко пнул бандита под ухо — тот смешался, а следом и лыковский кулак подоспел… Даже не охнув, здоровый детина завалился на спину без чувств.
— Бежим! — Алексей потянул подростка за рукав в сторону Лубянки; надо было как можно быстрее вернуться обратно в убежище в Никитниках. Но тот смотрел на своего спасителя недоверчиво и идти с ним никуда не собирался.
— Ты Ратманов?
Мальчишка опешил, потом кивнул, хотел что-то сказать, но Лыков не дал.
— Я был другом твоего отца. Ты очень похож на него… Но сейчас прошу тебя — бежим; здесь нам обоим оставаться опасно!
Буффаленок сразу поверил и резво припустил бок о бок с Алексеем.
— Где он сейчас? Он… жив?
Но ответить Лыков не успел: из-за угла на них вышел бородач в дешевом полукафтане из древесной шерсти[75], тот, что высовывался давеча из-за угла. Выследили!
Он хотел сначала прорваться, но следом за «древесным» появились еще четверо, на ходу вынимая ножи. С подростком на руках, драться с ними Алексей не решился.
— Кто это? — спросил Буффаленок, увидев, как его спутник переменился в лице. — Еще русские американцы?
— Нет, это уже по мою душу. Говорить теперь некогда; делай, как я!
Лыков, а следом за ним мальчишка бросились в ближайшие ворота. Алексей снес с дороги кинувшегося было им наперерез дворника. Они обежали дом, потом каретный сарай и, ловко забравшись на крышу помойного выгреба, спрыгнули в соседний двор. Выскочили через калитку на улицу и снова побежали в сторону Лубянки, но тут навстречу им вылетела пролетка с новыми преследователями. Их умело отсекали от спасительных Никитников и загоняли на Трубу.
Алексей быстро осмотрелся — затравленно, но не испуганно. На той стороне улицы заметил вывеску: «Ф. Пшениснов — духовный портной». Годится!
Они ворвались в мастерскую, перепугав хозяина с работником до смерти — те решили, что это налет. Дверь заперли изнутри на засов, и вовремя: снаружи ее уже через несколько секунд принялись увлеченно ломать.
Так Лыков с Буффаленком оказались в осаде. Алексей первым делом спустил мирное население в погреб, чтобы не пострадало в случае штурма, и закрыл черный ход. На окнах мастерской были решетки, двери и засовы крепкие — оборона обещала быть упорной. С двумя заряженными револьверами он в любом случае продержится до прихода полиции, но лучше было обойтись без нее. Той же точки зрения придерживались и анчуткинские люди, поэтому уже через минуту вступили через форточку в переговоры с Лыковым.
— Слышь, лешман, нас тут восемь человек. Все одно долго не продержишься. Сейчас приладим веревку и вырвем дверь лошадью; лучше так выходи. Удавим на гашнике[76], и всех делов. Мальчонку мы не тронем…
— Ты, шерстяной, поговорил бы с теми своими ребятами, кто жив остался — хотят они со мной знаться, или лучше убегут, — внушительно отвечал Алексей. — Сразу видать дурака… А чем дверь ломать, сбегай спервоначалу к Мячеву и скажи ему: Степан Горсткин об нас разговор имеет. Запомни — Степан Горсткин.
— Ах, ты, песья лодыга! — осерчал «шерстяной». — Михайла Ильич про тебя уже поручение дал. Налить как богатому до полного удовольствия[77], опосля чего в пещерку поместить в Дорогомиловских каменоломнях. А Горсткин пусть потом к тебе на могилку приходит — нам не жалко…
— Чувырло, еловая голова, — в тон ему отвечал Лыков. — В последний раз говорю: срочно вызвать сюда Мячева и Степана Горсткина! Они тебе, дурню, всё объяснят. Иначе начну стрелять, и будет у вас тогда большой некомплект!
И красноречиво щелкнул курком «веблея».
Уверенный тон Алексея, а еще больше память о том, как он обращается с револьверами, остудили пыл осаждавших. Кроме того, на стрельбу сбегутся городовые, и без того уже накрученные вице-губернатором. Разумнее показалось не шуметь и вызвать начальство — пусть оно и решает.
Потянулись минуты ожидания. Восемь «утюгов» ходили под окнами, не спуская глаз с двери. Воспользовавшись паузой, Буффаленок немедленно перевел разговор на отца, спросил, где он.
— Давай сначала выберемся отсюда, — пытался оттянуть тяжелое объяснение Лыков.
— Он жив? — в лоб спросил подросток, глядя ему прямо в глаза.
— Нет, — с грустью ответил Алексей. — Он погиб 18 февраля 1881 года и похоронен на Рогожском кладбище. Я очень любил Федора, и все отдал бы, чтобы… но ничего уже не изменить.
Лицо мальчишки сразу состарилось, глаза потухли, руки повисли, как плети. Алексею стало невероятно тяжело, как тогда, когда он нес мертвого Буффало по ледяному подвалу новоярмарочного собора… Он положил руку на голову подростку, неуклюже погладил его жесткие вихры, но тот сразу отстранился, отошел к стене.
Прошла тягостная минута. Потом сын Буффало повернулся; лицо его было уже твердым, глаза сухими.
— Кто это сделал и где он сейчас?
— Я убил того человека; его звали Гришка Отребьев. Уголовник, сволочь. Но это длинная история… Скажи — как тебя зовут?
— Федор.
— Как его. Федор Федорович Ратманов. Твоего отца помнят и любят в Москве много достойных людей. И тебе будут очень рады… А где твоя мать? В Америке?
— Она умерла восемь месяцев назад от чахотки. А перед тем наказала мне разыскать отца. Разыскал…
— Ты знаешь, что у тебя есть маленький братик? Федор женился за год до смерти на хорошей женщине, купеческой вдове. У них родился сын, но он не успел его увидеть… Твоему брату сейчас два года, его зовут Александр. Имя выбрал заранее Федор; была бы дочка — назвали бы Александрой.
— Мою мать звали Александра. Видно, отец помнил ее, потому такое имя и назначил!
— Наверное в честь нее, — охотно согласился Лыков.
— У меня есть братишка, — словно пробуя эту новость на слух, медленно проговорил Ратманов-младший. — Ради этого стоило плыть через океан! А отцова вдова действительно добрая женщина?
— Очень. Полина Аркадьевна, еще совсем не старая, отказывается выходить снова замуж, говорит, что лучше человека, чем твой отец, уже не встретит. И растит Сашу. Думаю, вы с ней подружитесь.
— Брат. И — как это по-русски — мачеха?
— Мачеха, но лучше — приемная мать.
— …И приемная мать. Да, так лучше. Целая семья получается. Я так хотел семью, отца… Пусть будет такая семья! Я очень постараюсь и буду их любить; тяжело очень одному. А вырасту, стану зарабатывать, содержать их!
Алексей не успел сказать Буффаленку, что денег у его новой семьи достаточно; в переулке зазвенели подковы. С двух сторон одновременно подъехали пролетки, послышался голос Степана Горсткина и еще чей-то властный баритон. Не иначе, как пожаловал наследник московского трона.
Через три минуты переговоров в отдалении от свиты Мячев махнул своим «утюгам» рукой:
— Пропустить!
Степан стукнул снаружи в дверь:
— Алексей, открой.
Тот впустил его в мастерскую и снова запер дверь на засов.
— Дурья башка! — заревел Горсткин с порога. — Я же сказал тебе сидеть дома и не высовываться! Всю Москву решил перестрелять?
— Извини, так получилось. Увидал вот его в твое окошко, случайно, и побежал следом. Ты взгляни…
Горсткин подошел к Буффаленку, глянул — и обомлел. Развернул за плечи к окну, ахнул, прижал руки к груди:
— Это ж Федора сын! Откуда он?
— Приехал из Америки искать отца.
— Ты уже сказал?
— Да. И про братика двухгодовалого, и про Полину Аркадьевну.
— Федора сын! — Горсткин обежал вокруг подростка, ошалевший от счастья, потом вдруг обнял его, прижал к груди. Отпустил, снова забегал, затараторил:
— Мы с батькой твоим состояли большими приятелями. И дядя Алексей тоже. Тут много кто в Москве кинется тебе на шею — такой уж у тебя отец был! А как ты в Никитниках-то оказался? Случайно, али нет?
— За ним следили двое, с оружием, одетые как иностранцы, но оказались русские. Здоровые, черти… Кто они были, Федь?
— Долго рассказывать. Давайте выберемся отсюда и поедем побыстрее к моей семье; там все сразу и объясню, с самого начала…
Горсткин выпустил духовного портного с подмастерьем из погреба и дал перепуганному хозяину четвертной билет, чтобы молчал и не жаловался. Когда они все трое вышли в переулок, мячевских громил уже не было. Поехали сразу на Волхонку, к Полине Аркадьевне. Челубея Лыков оставил в мастерской староверов, чтобы не услышал чего лишнего про его настоящую службу.
Они засиделись на Волхонке до глубокой ночи. Маленький Санятка уже давно спал, вдова, счастливая и заплаканная одновременно, без устали хлопотала вокруг своего новообретенного второго сына. Она сразу же, как пришла в себя, заявила, что Федор будет жить в их доме, и тот согласился. Чувствовалось, что дело у них слаживается, мальчишка мечтает о семье и, через какое-то время, научатся они жить втроем…
Внешнее сходство сына с отцом было поразительно. Буффало, вылитый Буффало, только очень молодой, еще подросток. Лыков наблюдал за ним из угла, и все происходящее казалось ему нереальным; как будто это хороший, счастливый сон, но он пройдет, и счастье вместе с ним… Умер человек, любимый ими всеми, и уже оплакан, и самый образ его стирается из памяти, вытесняется насущными делами — и вдруг он вернулся! Пусть не он, но кровь и плоть его, и знакомая улыбка, и даже в повадках проступают забытые было черты. Удивительно. Алексей осмотрелся и заметил, что все наблюдают за Буффаленком так же, как и он, и одинаково улыбаются… Прошлое, которое никогда не возвращается, вдруг вернулось.
Федор Ратманов-младший рассказал о себе и своем отце следующую историю:
— Моя мать Александра Еремеевна Ветюгова была из старинного молоканского рода. При покойном вашем государе выезд из России был облегчен, и многие староверы тогда подались. В Румынии осели, в Канаде, Америке. Ветюговы в числе еще нескольких семейств оказались в округе Форд штат Канзас. Столица округа Додж-сити, хоть и мелкий был городишко, но имел самое главное — железную дорогу. На ихнем западе это очень важно: где дорога, там жизнь относительно устроенная.
Матушка была единственным ребенком в семье, который выжил; остальные не выдержали путешествия. У них имелось девятьсот акров хорошей земли на троих. Не знаю, сколько это в ваших десятинах, но много… Когда она выросла, нужно было выходить замуж за русского единоверца. Но молокане за несколько прошедших лет поразбрелись, в соседях жениха не было, и она рисковала уже остаться в старых девах.
Время стояло трудное: только два года, как кончилась война между Севером и Югом. Повсюду банды угоняли скот, грабили поезда и почту, легко и убивали. Чтобы защититься, жители Канзаса нанимали стрелков. Хороший стрелок стоил дорого, но он охранял город. И в 1867 году Додж-сити нанял моего отца, который тогда уже был весьма знаменит. Отец поселился, познакомился с русскими семьями, стал заходить в гости, ну и… Когда родители матушки узнали, что она беременна, ее выгнали из дома; у молокан с этим строго. А отца уже не было к тому времени в городе. У него закончился контракт, и он переехал сначала в соседний Абилин, затем в Эллис штат Небраска, а потом в Расселвилл штат Кентукки, и далее след его совсем затерялся… Он так и не узнал никогда обо мне. Не ведаю, любил ли он мою матушку; она же очень его любила и никого из мужчин после него к себе не допускала. Растила меня, не жалея сил, а это очень-очень трудно. В Додж-сити одинокая женщина, извините, может заработать только в «квартале красных фонарей»…[78] Матушка и я жили крайне бедно до семьдесят пятого года; тогда умер мой дед, и мы вернулись к бабушке. Я вырос все-таки в русской семье и потому говорю без акцента.
Отдельные сведения об отце иногда доходили до нас. Так, в 1873 его имя попало во все американские газеты. Тогда обнаружились страшные преступления семейства Бендеров, державших гостиницу около города Черривейл штат Канзас. Они были немцы. Отец и сын убивали своих постояльцев, пока дочка их отвлекала. Ударяли топором по затылку из-за занавески… Бендеры убили так несколько десятков человек, пока бывший армейский разведчик полковник Йорк не приехал в Канзас на поиски своего пропавшего брата. Убийцы в первый раз отоврались, но потом у них сдали нервы и они бежали в прерию. После их бегства люди полковника перерыли весь дом и в погребе обнаружили шесть трупов, в том числе и Йорка-младшего. Нашли и его пятитилетнюю дочку, которая была изнасилована отцом и сыном Бендерами, а потом заживо зарыта в могилу отца…
(На этом месте в рассказе Буффаленка Полина Аркадьевна беззвучно заплакала).
— Отец, как писали газеты, был другом убитого Йорка, и тоже участвовал в его поисках. А когда нашел, то… В общем, они с полковником вдвоем бросились в погоню. Вернулись через неделю, сказав, что никого не поймали. Но все убеждены, что они их, конечно, отыскали. И сами там, в прерии, их судили, вынесли приговор и исполнили его.
— Да, это похоже на Федора, — подтвердили и Алексей, и Степан.
— А восемь месяцев назад матушка умерла. Она взяла с меня перед смертью слово, что я отыщу отца. И я, похоронив ее, прорыдал два дня и отправился по всей Америке. Долго искал… Спрашивал про Теодора Буффало, или Русского Буффало, как его еще называли. Дело оказалось нелегкое: отца уже много лет не было в стране. Но кое-кто еще его помнил, и я с трудом, но нашел этих людей. Они-то мне и рассказали, что в 1876 году отец схлестнулся в Пенсильвании с тайным обществом «Молли Магвайрз». Это как бы масоны преступного мира. Они опутали штат целиком, имели своих людей и в полиции, и в Конгрессе, и, с помощью насилия, управляли всей угольной добычей. Якобы, это были ирландцы и деньги передавали фениям, борцам за независимость Ирландии, но, по-моему, они самые обычные бандиты. Отца наняли горняки последней независимой шахты в Лопезе. И он в первом же бою убил единственного сына самого диктатора «Молли Магвайрз» Джона Тэннера O’Хиви. То был жуткий человек, ненормальный в своей страсти повелевать. И очень влиятельный. Отца начали гонять по всему Северо-Западу, и он вынужден был спасаться аж в Калифорнию. И уже оттуда, после убийства при вынужденной самообороне, офицера бюро Пинкертона, возвратиться в Россию.
А потом федеральные агенты разгромили «Молли», O’Хиви присудили четыре жизненных срока и сейчас он сидит в питсбургской тюрьме. У него осталась одна цель — найти убийцу сына. Денег этот гнус припрятал видимо-невидимо. И хотя его лавочка якобы уничтожена, люди O’Хиви никогда не переставали искать отца. А нашли меня. Сходство… Я налетел на них впервые в Нью-Йорке, но сумел тогда вроде бы убежать; оказалось, они просто следили за мной. Думали, видать, что я выведу их к отцу. А когда я приплыл в Россию, послали за мной следом беглых русских каторжников, которых сейчас полно в Америке. Алексей Николаевич их побил, но они затаятся сейчас в гостинице и еще появятся…
— Вот я им появлюсь! — угрожающе заявил Горсткин. — Тут вам не Пенсильвания, ёшкин бобёр, а Москва! Завтра же всех на уши поставлю. Коли и впрямь беглые окажутся — пусть следуют в Нерчинск срок дорабатывать…
— Но все равно тебе, Федор, надо быть осторожным. Пока O’Хиви жив, он не отстанет. Ежели отца не успел — на сыне захочет отыграться.
— Это самая его идея, — согласился Буффаленок. — Только старому вурдалаку уже семьдесят восемь лет; долго не протянет.
— Все же остерегись. Дядя Степан почистит Москву, и вообще возьмет над тобой шефство. Я же завтра должен возвращаться в Петербург.
…Утром следующего дня из столицы приехал Озябликов и встретился с новым «королем». Скандала не произошло: оба понимали, что попытка убрать исполнителей не есть враждебная Лобову акция. Обыденный деловой подход. Договорились, что преследование Лыкова и Челубея в Москве прекращается, и они могут и в дальнейшем сюда свободно приезжать; Мячев гарантировал их безопасность. Собственные жизни Алексея и Якова мало что стоили в глазах вождей, поэтому стороны быстро перешли к обсуждению совместных предприятий. И даже если лично Озябликову был не безразличен сын его лучшего друга, он не мог себе позволить нарушить инструкции Анисима Петровича, который явно хотел задружиться с умным Михаилом Ильичом.
Глава 12. Командировочное предписание
На этот раз Алексей входил в кабинет Лобова как победитель. Челубей зашел отчитываться первым и сидел у начальства почти час. Наконец позвали Лыкова. Анисим Петрович встал, пожал руку, одобрительно похлопал по плечу:
— Молодец. И впрямь волкодав! Испытательный срок закончен, ты принят на службу. Жалованье — пять сотен в месяц, как и просил. А за образцовое выполнение получи от меня тантьему — тысяча четыреста рублей.
И вручил ему пачку ассигнаций.
«Эх-ма! Мое семимесячное жалованье на царевой службе», — подумал Лыков. — «В бандиты, что ли, податься?».
Расселись кружком: шеф, Озябликов, Елтистов, Челубей с Лыковым и трактирщик Чулошников.
Расселись кружком: шеф, Озябликов, Елтистов, Челубей с Лыковым и трактирщик Чулошников.
— Значит, ты первейшего на Москве богатыря с одного удара положил?
— Височная кость очень тонкая; при ударе проламывается внутрь и поражает мозг.
— А как догадался про ладанки?
— Яков выстрелил дважды, оба раза попал, а Коське хоть бы что. Понятное дело — панцирь. Решил поэтому кулаком…
— А на постоялом дворе как получилось, что ты вышел в одну дверь, а вошел в другую?
— Этот фокус не хитрый. Светло, все видно; главное было двигаться бесшумно. На войне я был пластуном, одиннадцать «языков» привел. Приходилось ночью, в полной темноте, проходить в трех шагах от турецкого секрета по осеннему лесу. И они меня не слышали…
— Здорово. А что у тебя за связь такая с рогожцами? Мне это может быть полезно.
— Я выполнял для них ранее секретные поручения. Какие — не скажу, сами понимаете. Можете навести обо мне справки у Арсения Ивановича Морозова.
— А почему не остался?
— Мне там у них скучно и малоденежно. Поручения, за которые хорошо платят, в Рогоже не каждый день, а у меня мало времени.
— Торопишься стать богатым?
— Конечно. Сейчас у меня сила, а потом ее не станет. Я хочу за пять лет заработать на всю остальную жизнь…
— Сколь же тебе надо?
— …и прозябать потом мирным обывателем. Главное — никому не служить, даже вам, Анисим Петрович. Деньги — это свобода. А насчет «сколько», думаю, ста тысяч достанет.
— Не пойму. С твоими талантами ты хоть завтра может добыть себе сто тысяч. Залез ночью к Коллану или Ратькову, дал сторожу по башке, и живи обывателем!
— Я ведь уже говорил, что мирное население не трогаю. Мне не любые деньги нужны, а только те, на которые спокойно будет век доживать. Вдруг я к старости в веру ударюсь, к Богу приду?
— Да ты уж столько народу перебил, Лыков! Какой тебе бог после этого?
— То в бою. То за грех не считается. Сейчас-то я не весьма об этом думаю, но в голове держу. Самый край ни разу не переступил и не собираюсь.
— Заковыристо как-то все у тебя получается: тут ты девочка, там нет, а здесь опять девочка… Нельзя быть помесью волка с бараном, но — не мое это дело, черт с тобой, живи по середке. У меня к тебе, Лыков, предложение. Надо сходить, на пару с Челубеем, в длинную командировку. В Сибирь. Добраться до Китая и вернуться сюда к осени по пути «золотых фелдъегерей», выяснив при этом, куда они, лешие, пропадают. И после поработать на меня еще один год. По окончании я вручаю тебе сто тысяч, и становись кем хочешь. Надумаешь дело какое завести в Питере — помогу. Согласен?
— Хорошее предложение, даже слишком. Что вы не договариваете?
— В Сибирь эту надо пройти по этапу.
— То есть, как это: по этапу? В кандалах, с обритой головой? А нельзя с удобствами, под видом торгового человека?
— Нельзя. Это по пути оттуда вы станете искать следы фельдъегерей. А по пути туда у вас будет другое задание: произвести ревизию моей «Этапной цепочки». Я создал целое предприятие на пути в Сибирь и в самой Сибири. В важнейших пересыльных тюрьмах, как то: в Питере, Москве, Тюмени, Тобольске и Томске — сидят мои люди. Этап им не угрожает, поскольку зацепились за должности. Повара, писари в канцелярии, есть даже один надзиратель. На самой каторге опять имеются агенты: в Кадаинской, Алгачинской, Зерентуйской тюрьмах, в Нижней Каре; в прошлом году появился и в Воеводской тюрьме на Сахалине. Третьи люди живут около на поселении. Потому, если кто из моих здесь попался, он знает, что в обиду его не дам, и в Сибири не брошу, ежели правильно себя повел. И наоборот… Сам, кстати, тоже это учти. «Цепочка» эта делалась для своих, но и тогда я уже думал, что она может деньги приносить. Так и вышло. В прошлом году мы вывезли из-за Бугров двух кавказских абреков, скопческого архиерея, четверых поляков и семь человек московских «иванов». Заработали на этом сто восемнадцать тысяч чистого доходу. Плюсом еще те люди, что на поселении живут, скупают у горбачей[79] по дешевке намытое в тайге золотишко. Так что, «Этапная цепочка» получается доходным предприятием, бережет кадр моих людей и повышает авторитет Лобова по России. Но недавно человек из Московской «колымажни» пожаловался, что его выпихивают из старост «пустынники»[80]. В Перми духовые проломили нашему парню голову, хотя знали, кого забижают. А в Нижней Каре, в самом важном месте, где документы стряпают, совсем моего писарька прижали, убить обещают. Есть там один жидомор, долю требует от доходов… Словом, надо пройтись по всей «Цепочке» и навести там порядок. А это под видом торгового человека, как ты хотел, сделать не получится; придется прописаться в романов хуторок[81]. Ну, так как? Договор, или ты уже на попятый?
Лыков раздумывал недолго.
— Под чужим именем, без бритья головы и кандалов — согласен.
— Это как? А… понимаю…
— Правильно. «Спиридонами»[82] пройдем.
— Вот и ладно. Чулошников введет вас в подробности. Помните, что времени у вас мало — к ноябрю вы оба уже должны быть здесь. Живые и с нужными мне сведениями.
Петербург переполнен людьми с просроченными видами. Со всех концов страны съезжаются в столицу разные личности: кто на заработки, кто поворовать, а кто и просто так, от нечем заняться. Покупают в участке адресный билет и прописываются, где найдут угол. Билет действует три месяца, после чего его надобно продлевать. Для этого нужно возвращаться на родину, заново оформлять временную отлучку, опять покупать трехмесячный билет… Такая морока не для русского человека, и он начинает игру в прятки с полицией. В Питере много мест, где приютят и без документов — плати только деньги. Помимо «Вяземской лавры», есть зловещий дом Дероберти, два огромных строения (каждый размером с жилой квартал) Яковлева и Тарасова, треугольник между Мойкой и Екатерининским каналом вокруг Мещанской улицы, лишенные всякого влияния власти окраины — Выборгская сторона, Охта, Нарвская застава; имеются притоны Лиговки, бесчисленные пакгаузы Калашниковской набережной и удивительные городки на свалках Горячего и Гаванского полей.
Но, в конце концов, человек без вида все же попадает в участок. Обосновывается сначала в камере при части, где его проверяет Сыскное отделение: не в розыске ли, нет ли на него данных в картотеке рецидивистов. Если тут все чисто, беспаспортный нарушитель подлежит высылке к месту приписки за казенный счет, для чего направляется в Предварительную тюрьму на Шпалерную, 25. Там бедолага дожидается этапа на родину; называются такие люди на жаргоне «спиридонами». Не будучи преступниками, они несут все тяготы тюремной жизни наравне с последними. Отношение к ним со стороны уголовных самое презрительное; последняя шпанка, базарные воры-«халамидники», плебеи преступного мира, и те находятся выше их в здешней иерархии.
Наконец, партия, достаточная для отправки, набирается и переводится в Пересыльную тюрьму в Демидовом переулке. Оттуда не позже, чем через сутки, всю команду везут ночным поездом в Москву. Московская пересыльная тюрьма на Колымажном дворе — гигантское учреждение, в котором пересекаются этапы со всех концов России. В четырех огромных балаганах проживает одновременно до двух тысяч арестантов и «спиридонов»; каждую среду сотни людей в одинаковых серых бушлатах уходят и приходят, создавая не поддающийся описанию муравейник. В зависимости от расторопности тюремной канцелярии, можно застрять в Первопрестольной на два-три дня, а можно и на месяц. Порядки в Москве жестче, чем в Питере: при любом выходе на улицу заковывают в наручи не только арестантов, но даже и «спиридонов», которые узниками по закону не считаются. Но такие строгости — только здесь… Отсюда, из Бутырки, начинается главный ссыльный тракт, который упирается уже за Байкалом в Карийские промыслы. (Последние несколько лет путь некоторым арестантам каторжного разряда продлили аж до Сахалина. Сибирь уже мала для вместительства всех кандальников!).
Наконец, наступает время отправляться дальше. Партия выходит под конвоем с Колымажного двора и поездом добирается, так же за одну ночь, до Нижнего Новгорода, далее которого железной дороги уже нет. Ночует на Этапном дворе, пополняясь при этом попутчиками из южных губерний, и утром садится на пароход. Начинается трехнедельное скучное плавание по Волге и Каме до Перми, в душном трюме, с одной лишь ночевкой в Казани. В Перми арестантов ожидает недолгий отдых, а затем открываются утомительные пешие переходы: следует пройти по безлесой болотистой местности шестьсот пятьдесят верст до Тюмени. С 1863 года этот отрезок положено не идти, а ехать на переменных лошадях, но последних всегда не хватает, а в весенне-осеннюю распутицу их и вовсе не достать. В Тюмени опять садятся на пароход и по рекам Туре, Тоболу, Иртышу и Оби доплывают до Томска.
Томская пересыльная тюрьма — самая большая в России; в ней в летнее время одновременно могут находиться до пяти тысяч заключенных. Это огромный этапный пункт, из которого идет непрерывная расфасовка арестантов к местам конечного прибытия. Многие ссыльные остаются здесь и поселяются вокруг города, каторжные же идут дальше. Их путь лежит через Красноярск, Иркутск и Читу — в страшное Забайкалье, а это еще две тысячи семьсот верст. По всей, истоптанной сотнями тысяч ног, дороге расставлены на должном расстоянии этапы и полуэтапы. Партия идет целый день, на полуэтапе ночует, затем еще день ходьбы, после чего на этапе — суточный отдых. Всего в Сибири 60 этапов и 64 полуэтапа, и занимают они свои исторически выбранные места с начала века. Вся дорога длится более четырех месяцев и в срок отбытия наказания не засчитывается. Это еще что! Двадцать лет назад, когда железных дорог и пароходов еще не было, арестанты брели все семь тысяч верст от Москвы до Нерчинска пешком, и уходил у них на это — год…
В первых рядах арестантской партии выстроены каторжники; их легко узнать по укреплениям (официальное наименование кандалов) и вполовину выбритым головам. Кандалы весят, по норме, от пяти до пяти с половиной фунтов; ходить в них на большие расстояния невозможно. Поэтому, когда идут по России, ножные кандалы за городом несут на помочах на шее. Россия кончается в Тюмени; после нее разрешают прицепить ножные кандалы на поясе к ремню — так идти не в пример легче. В большинстве же партий, однако, уже по выходе из Перми, по хорошо оплаченной просьбе каторжников, цепи все за городом снимают и складывают на повозку; партия дает честное арестантское слово, что побегов из своих рядов не допустит. Слово это всегда выполняется, иначе такие послабления запретят, а виноватых в том задавят в первой тюрьме свои же. Конвойный офицер по итогам года получает на Пасху, в случае отсутствия у него побегов, годовое жалованье в награду и следит потому за своей партией в четыре глаза. Кроме того, каждая партия для него — доходный промысел. Опытный человек берет с арестантов деньги за любую поблажку, а деньги в партии, особенно в начале длинного пути, всегда есть, и не малые. Поступают они, естественно, от подаяния — русский человек искони сочувствовал кандальнику.
Если же найдется вдруг такой бесчестный человек, что решится сбежать после расковки, то партия оставляет офицера с солдатами на дороге и в полном составе сама устремляется в погоню за предателем. Обыкновенно его приводят, сильно побитого, обратно и на пути в Забайкалье доканчивают (опять не конвойные, а сами арестанты). Но когда вдруг погоня возвращается с пустыми руками, что бывает исключительно редко, то арестанты хватают на дороге первого попавшегося путника, отбирают и сжигают его документы, при их наличии, и насильно помещают несчастного в партию заместо выбывшего. Офицер видит это, но не препятствует: ему надо привести к месту перемены конвоя определенное количество голов, не важно, какого качества. Под угрозой смерти случайно попавшемуся человеку запрещают объявлять себя до прибытия в тюрьму, и бывали случаи, когда такой горемыка полгода потом доказывал свою личность, пребывая за решеткой.
Еще можно отличить каторжника от, скажем, поселенца, по бубновому тузу и буквам «ск», нашитым на спину халата: «ссылно-каторжный» (сами арестанты расшифровывают это иначе: «сильно каторжный»). Тузы бывают разного цвета: красный — за убийство, желтый за воровство, и так далее.
Поселенцы идут в колонне следом за каторжными. Их тоже сковывают на людях, но только за руки, по четверо в ряд. «Спиридоны», а так же сопровождающие арестантов родственники (нередко за осужденным следует вся его семья) помещены в самый хвост партии. Замыкают колонну всегда несколько повозок. На них везут вещи этапируемых, котлы, провизию, необходимый инвентарь, а еще больных, женщин и детей. Если в партии есть привилегированные арестанты, они нанимают кибитку и едут в Сибирь с комфортом.
Глава 13. Путь в преисподнею
Лыков с Недашевским сидели в грязной, заплеванной, кишащей клопами камере временного содержания Спасской части. Яков пребывал в некоторой прострации: час назад их взяли в притоне в Апраксином переулке с просроченными видами Нерчинской ремесленной управы. Привели в часть, обыскали, отобрали все деньги, какие были, и посадили в эту «чижовку». Челубей еще получил две банки в спину от городового за то, что медленно выворачивал карманы.
Камера, рассчитанная на тридцать человек, вместила в себя более семидесяти. Люди сидели на полу, жались по стенам; самые везучие успели захватить скамейки. Лыкову с Челубеем сидячих мест уже не досталось, но Алексей бесцеремонно спихнул на пол двух оборванцев, и силачи уселись вполне комфортно. Поглядев внимательно на Лыкова, бедолаги молча отошли подальше.
Несмотря на поздний час (половина первого ночи), в «чижовке» никто не спал. Разбитной люд галдел не переставая, причем из десяти произносимых слов семь были матерными. В одном углу дрались, в другом пели; рядом с ними без стеснения распивали «сороковку» брандахлыста.[83]
Алексей на ухо вполголоса инструктировал Якова:
— Здесь все по Дарвину: выживает сильнейший. Мы с тобой, по легенде, «спиридоны», низшее сословие; наш номер в тюрьме последний. Но крепкого и смелого человека, кем бы он ни был, задирать тут не будут, побоятся. Завтра ты увидишь, как я стану «прописываться». Поступай так же: бей со всей мочи при каждом случае, и дело наладится…
— При каком таком случае? Сидит человек, я подхожу и молча, без повода его бью?
— Да, если потребуется. Или бьешь ты, или бьют тебя — выбирай! На первых порах это необходимо, как презервативная мера; потом, когда ты уже подтвердил свой высокий статус, можешь отдыхать на кочке. Но кочку надобно захватить, быстро и жестоко.
Лучшие места в камере находятся напротив входа, подальше от парашки; их и занимают аристократы. Они отстаивают свои привилегии яростнее, чем бояре в Думе, и готовы биться за них вусмерть. Так вот, запомни: на этих местах, отсюда и до самой Читы, должны сидеть мы. И придется за это изрядно подраться. Достаточно один раз испугаться, дать слабину, и большинство тебя затопчет. А я не собираюсь жить под нарой… Поэтому прикрывай мне спину, как я тебе, и ничего не бойся. Никогда и ничего не бойся — это главное правило в тюрьме для сильного человека.
Далее. Здесь сходятся четыре основные группы, почти как партии в английском парламенте. Это: фартовые, пустынники, шпанка и брусы. Слушай их «Табель о рангах».
Брусы — люди, попавшие в тюрьму случайно, и делятся они на легавых и шпановых. Первые, выйдя на свободу, постараются никогда более здесь не оказаться; вторые, наоборот, развращаются и становятся уже закоренелыми. И те, и другие — наиболее угнетаемая часть тюремного населения; общее их прозвище — «от сохи на время».
Шпанка — уголовная шушера; она дает основную массу арестантов. Преимущественно, это воры низших разрядов: «мойщики» — ворующие у спящих, «халамидники» — базарные тырщики, «сонники» — обирающие пьяных, и «марушники» — карманники по церквям и на кладбищах. К шпанке же относятся мелкие аферисты, «субчики» — сутенеры, «маргаритки» — мужеложцы, ну, и вся та сволочь, что сидит по кабакам. Есть еще особая подгруппа, близкая к шпанке — «общественники», выгнанные крестьянским обществом за дурное поведение и ссылаемые за то на поселение; поганый весьма народ… Элита шпанки — так называемые храпы и глоты — поставляют кадр для фартовиков, но этот титул надо еще заслужить.
Пустынники — бродяги, не помнящие родства — уже серьезная сила. Их много и они спаяны, стоят друг за друга горой. Ими переполнена каторга, они же дают основной процент беглых. У пустынников собственный язык и отдельные правила. В тайге, по необходимости, они могут и убить, особенно «братских» — бурятов; между ними старые счеты. Но, в целом, пустынники люди без четких преступных профессий, желающие жить кое-как, лишь бы праздно и никому не кланяться. В Сибири преимущественно из них вербуются дикие золотоискатели-«горбачи», а на поселении — содержатели подпольных притонов.
В отличие от пустынников, фартовые все узкие профессионалисты, но не как шпанка, а — престижных уголовных специальностей. Тут выделяются три группы. Первая самая опасная, те, кто портняжит с дубовой иглой: «мокрушники» — убийцы, «дергачи» — уличные грабители, «скокари» — взломщики, «хомутники» — душители, и «шопенфиллеры» — налетчики на ювелирные магазины. Вторая, наиболее многочисленная, — это воры: «самородки» — по сейфам, «скрипушники» — по вокзалам, «маровихеры» — по карманам, и «шниферы» — по домам. Они не менее авторитетны, чем самые страшные убийцы, потому, что в тюрьме смотрят, не сколько ты зарезал людей, а сколько взял при этом добычи. Ежели кто убил троих за рубль, то станет в «цинтовке» объектом насмешек, а не уважения… Поэтому воры, которые без шуму и крови часто добывают десятки тысяч рублей, пребывают в полном и всеобщем почете. К тому же, у опытного и умелого «красного» всегда имеются деньги, а это в тюрьме считается поважнее даже силы. Опять, и люди там не бесталанные: попробуй залезть ночью в дом, переполненный жильцами, вынести оттуда вещи, обобрать при этом самих жильцов, и так, чтобы они не проснулись!
Наконец, третья группа фартовых — это «счастливцы». В нее входят «чистяки» — лжеторговые агенты, «блиноделы» — фальшивомонетчики, «мельники» — карточные шулеры, «блатер-каины» — скупщики краденого, «давальщики» — наводчики воров, и «черные маклеры» — биржевые аферисты, самая новая преступная профессия. По влиянию эта группа находится в самом низу фартовых, но выше шпанки.
Вот такое здесь сословное построение общества. И учти — это именно общество, со своими законами, обычаями, причем повсюду обязательными: от этой камеры Спасской части и до каторжного солеварного завода на Камчатке…
В Российской империи 76 090 арестантских мест, в которых содержится постоянно около 98 000 арестантов. Скученность, таким образом, большая, особенно в крупных городах. Вдалеке от столиц другие проблемы — общая бедность тюремного ведомства. Смотрители и надзиратели не получают казенного довольствия не только провиантом, но даже и одеждой! Форменное обмундирование они обязаны построить из своего невеликого жалования, и из него же купить оружие и свисток. Недавно в Тобольской пересыльной ревизоры обнаружили надзирателя, одетого в арестантский, с бубновым тузом на спине, халат, перепоясанный шашкой. Еще бы в таких условиях тюремная администрация не продавалась…
Петербург снабжен казематами изрядно, лучше всех в России. Во-первых, арестантские камеры имеются в каждом из 38 участков, на которые разбит город. Помещения побольше есть и во всех 12 полицейских частях. Далее идут уже серьезные пенитенциарные заведения: Исправительное арестантское отделение на Крюковом канале (знаменитый Литовский замок), Краткосрочная тюрьма на Выборгской стороне (отдельно мужская и женская), Военная тюрьма на Компанейской улице, Пересыльная в Демидовом переулке, Городской арестный дом на бывшем Александровском плацу. Есть еще Дом содержания неисправных должников в первой роте Измайловского полка, Работный дом на Пряжке у Сухарного моста, и Воспитательно-исправительное заведение для несовершеннолетних на Поселковой улице. (Петропавловскую крепость вынесем за скобки нашего рассказа).
Особняком в этом списке стоит Петербургский Дом предварительного заключения. Расположен он на Шпалерной, в квартале от служебной квартиры Лыкова. Огромное шестиэтажное здание насчитывает 63 камеры общего содержания и 317 одиночек: 285 для мужчин и 32 для женщин. Сюда и привезли Лыкова с Челубеем.
Знакомство их с домзаком началось с очень тщательного обыска. Надзиратели проверили даже прическу, бороды и уши. После этого прибывших переодели в короткие серые бушлаты и серые штаны, выдали по паре толстого белья и босовики — то же, что в других тюрьмах называется «коты», полукалоши из войлока. С собой из собственных вещей дозволили взять постели (в российских тюрьмах арестованным казенного постельного белья не полагается), ложки и деньги. Всё это им передал накануне, на свидании в части, Чулошников. Алексею этого вполне хватило, а Яков прихватил ещё головную щетку, зубной декодот, несколько фунтов персидской ромашки от блох, флакон фиксатура и три дюжины подусников… Сильно жалел, что отобрали папиросник, но Лыков его успокоил, сказав, что на деньги в домзаке можно купить что угодно.
Переодетые, с узелками в руках, они в сопровождении субинспектора пошли наверх. Чугунные лестницы, сетки в пролетах, тусклый газовый свет, суровые надзиратели — всё это гнело малоопытного Челубея. Но Лыков спокойно и уверенно шел впереди, накинув халат на одно плечо (примета опытного арестанта), и Челубей, глядя на него, начал утешаться.
Их завели на четвертый, уголовный этаж. Лязгнула огромная дверь и Яков, к своему удивлению, увидел, что коридор кишит сидельцами в серых, как и на них, робах. Режим в Пересыльной был мягкий, днем все общие камеры отпирались и заключенные свободно общались между собой.
Не успели они сделать и двух шагов, как раздался сигнал на вечернюю поверку. Толпа засуетилась, вскипела, как стайка мальков при появлении окуня. Через минуту посреди коридора выстроилась покамерно изогнутая шеренга обитателей этажа. Парашечники быстро и привычно сосчитали своих, доложили старостам, те коридорным, а коридорные — старшему старосте. Последний проверил счет сам и доложил надзирателю. Тот еще раз лично пересчитал вслух всех арестантов, пройдя вдоль строя и ткнув пальцем в грудь каждого. У всех получалась одна и та же цифра — сто двадцать три человека.
Строй надолго застыл в ожидании начальства, вполголоса переговариваясь; многие с любопытством косились на новичков у входа. Наконец, минут через двадцать, появился помощник смотрителя, высокий молодой человек в пенснэ, с холодными глазами. Принял рапорт, прошелся вдоль шеренги. Ему указали на вновь прибывших. Поручик бросил на них быстрый взгляд, и Алексей узнал его: встречались ранее у Коковцова. Что сейчас будет? Секунда — и помощник смотрителя заторопился дальше, бросив небрежно через плечо:
— Пасюк! разместить…
Арестанты шумно расходились по камерам. Старший надзиратель Пасюк, царь и бог четвертого этажа, ражий, как гвардейский унтер, подошел к новеньким. Глянул опытным оком на позу и повадки Лыкова, посмотрел в статейные списки, и недобро усмехнулся:
— В четыреста третью. Там энтому быстро мозгу вправят. Всего «спиридон», а стоит, что твой «дергач»…
И ушел, равнодушный.
Давненько же Алексей не был в камере! Открылась дверь с цифрой «403», и он шагнул внутрь и осмотрелся. Небольшое помещение три на две сажени. По стенам — нары в два яруса, слева от входа печка, справа — «парашка». К стене приделаны откидывающиеся стол и два табурета. У двери газовый рожок, рядом кнопка звонка. На стене обязательная скрипка, в красном углу — такая же обязательная икона. И двенадцать пар глаз смотрят на вошедших с нехорошим любопытством.
Не успели они сделать и шага, как на них налетел из угла долговязый жилистый мужик в тиковой рубахе, с шалыми глазами:
— Ну-ка, живо по абасу[84] за прописку!
— На!
Лыков небрежно махнул рукой. В воздухе мелькнули грязные пятки, и долговязый улетел к «парашке». Все ахнули вполголоса. Мазурик тут же вскочил с матерной бранью, но Алексей, не обращая на него более внимания, прошел к лучшим местам. Там под иконой на втором ярусе вальяжно развалился крупный детина, плечистый, с огромными волосатыми кулаками и с тремя регалками[85], как с орденами, на могучей волосатой груди. Одет он был в одни лишь ослепительно белые коленкоровые кальсоны. Рядом на стене висели знаки высокого тюремного положения — полотенце и гребешок на суровой нитке. На нарах возле детины притулился початый флакон хинной настойки и стояла коробка с доверовым порошком[86] — человек отдыхал…
Жиган посмотрел на Лыкова сверху вниз с насмешливым превосходством и обратился к соседу:
— Во, смотри! Бойцовский «спиридон» приехал к…
Договорить он не успел: Алексей молча схватил его за лодыжки и сдернул с нары. Даже не сдернул, а сошвырнул, запустив, как метательный снаряд, к двери. Верзила, не успев опомниться, перелетел по воздуху все три сажени, ударился со стоном о порог и остался лежать там, потрясенный.
Сосед немедленно набросился на Лыкова, но тот умело увернулся от удара ногой и попотчевал в ответ кулаком. Бандит проехался на спине, как на салазках, долетел до своего предводителя и затих, уткнувшись в него. Третьим в ту же кучу угодил последний жиган из правящей верхушки, посланный туда Челубеем.
На этом битва и закончилась, причем остальные обитатели камеры наблюдали ее, не проронив ни звука. Алексей так же молча залез на освободившееся лучшее место, сбросил на пол вещи поверженного противника и расположился поудобнее; Яков поместился рядом.
Через минуту побитые жиганы, кряхтя и постанывая, поднялись с пола и стали вполголоса оценивать свои повреждения. Старший — кличка его была Барон — отделался переломом ребра и ушибами, проехавший по полу лишился двух зубов; жертва Челубея удовольствовалась только помятыми боками.
Переговорив шепотом у самой двери, бандиты споро собрали с пола свои вещи, боязливо поглядывая снизу на Лыкова. Тот величественно сказал им с высоты:
— Размещайтесь, как хотите.
И жиганы заселились на места второго сорта, передвинув арестантов попроще вниз по иерархии. Лица у них были подавленные, но было понятно, что они лишь дожидаются утра…
К Алексею почтительно приблизился староста и спросил, какие будут таперича нововведения. Никаких, ответил тот; мы с товарищем в начальство не метим, пусть все остается по-прежнему. Так же он представился камере сам и представил Челубея.
После этого их уже никто не беспокоил, и они долго сидели в своем красном углу, разговаривая вполголоса. Яков нервничал по поводу предстоящего им объяснения; он понимал, что фартовые со всех камер соберутся завтра, сколько их ни есть на этаже, и явятся к ним разбираться. Алексей ему ответил:
— Размещайтесь, как хотите.
И жиганы заселились на места второго сорта, передвинув арестантов попроще вниз по иерархии. Лица у них были подавленные, но было понятно, что они лишь дожидаются утра…
К Алексею почтительно приблизился староста и спросил, какие будут таперича нововведения. Никаких, ответил тот; мы с товарищем в начальство не метим, пусть все остается по-прежнему. Так же он представился камере сам и представил Челубея.
После этого их уже никто не беспокоил, и они долго сидели в своем красном углу, разговаривая вполголоса. Яков нервничал по поводу предстоящего им объяснения; он понимал, что фартовые со всех камер соберутся завтра, сколько их ни есть на этаже, и явятся к ним разбираться. Алексей ему ответил:
— Я же тебе говорил: никогда и ничего не бойся. Просто не бойся — и все! Наше положение утром решится раз и навсегда. Мы победим и здесь, и в Москве, и в Нерчинске; наша слава должна сопровождать нас на этапах и даже опережать. Мол, едут такие ребята, что кому хошь вставят трубочиста… Только так мы сможем выполнить поручение Лобова и навести порядок в «Этапной цепочке».
Челубей слушал его, а сам отводил глаза.
— Эй, напарник! — рассердился Лыков. — Ты чего это?
Потом посмотрел внимательно на Недашевского, положил ему на плечо руку и сказал, еще более понизив голос:
— Значит, так. Завтра жиганы выставят против нас человек пятнадцать, а скорее всего, даже меньше, около двенадцати. Поэтому ты будешь отчаянным и страшным. Заведись, озверей на время. Старайся выбивать противника с одного удара — в челюсть, колено, солнечное сплетение; их много, поэтому долго с каждым возиться не дадут. Но и так, как я Коську-Сажень, тоже нельзя. За убийство в драке получишь шесть лет каторги, а у нас дела, нам некогда цепями звенеть… Прикрывай мою спину. Если нас разделят, прижмись к стене, но старайся перемещаться, не стой на месте. Опасайся ножа: человека, который хочет тебя зарезать, видно по глазам… Когда противников больше четырех, они начинают мешать друг другу, и у тебя появляется даже преимущество. Самое же главное, что я пытаюсь тебе объяснить, а ты никак не желаешь понять — никогда и ничего не бойся. Опасайся, осторожничай, где надо, не будь глупо самонадеян, но не бойся. Реши это для себя раз и навсегда. Такое не сыграешь; люди это видят и обходят стороной. Того, кто не знает настоящего страха, боятся все остальные, обычные люди. И тогда тебя никто не тронет — слишком опасно. Всегда отыщется тот, кто боится, и станут травить его, а тебя не рискнут. Поверь мне.
Челубей наблюдал исподволь за Лыковым: тот был доброжелателен и спокоен. Абсолютно и естественно спокоен, без всякой бравады. Словно какие-то волны исходили от него, и заряжали Недашевского. И с этим Яков уснул.
Жиганы появились через четверть часа после утренней поверки. Лыков обустраивался на новом месте, когда раздался топот многих ног и в тесную камеру набилась сразу целая толпа, запрудив ее.
— Геть, дуроплясина! — раздался сзади грубый голос. — Подь сюды, разговор имеется!
Алексей, стоя на нижней наре спиной к двери, как раз возился с гвоздем: хотел перенести его повыше, чтобы Челубею можно было вешать полотенце. Он недовольно обернулся: перед ним сгрудилось до десятка крепких мужиков самого бандитского вида, с наглыми и угрожающими физиономиями. Во главе отряда, с осанкой человека, привыкшего повелевать, стоял гигант с большим шрамом на бритой налысо голове, с тяжелым и властным взглядом. Челубей спрыгнул вниз, напряженно сжал кулаки, готовый кинуться в драку. Вот теперь все решится!
— Щас, — ответил Алексей равнодушно, — только закончу. Ты постой тут пока, не уходи далеко.
И опять вернулся к своему занятию. Жиганы возмущенно загудели, но «иван» остановил их одним жестом, сделал шаг вперед и принялся внимательно наблюдать за необъяснимо наглым «спиридоном».
Лыков тем временем, схватившись одной рукой за чуть выступающую шляпку гвоздя, уперся ногой в стену, устроился поудобнее и с силой потянул. Гвоздь крякнул и вылез из бруса. Алексей приладил его в нужное место, в изголовье у Челубея, и принялся аккуратно заколачивать кулаком. Погрузившись в дерево уже наполовину, гвоздь заупрямился и дальше идти не пожелал; тогда Лыков, ухватившись за нару покрепче, вдавил его на необходимую глубину большим пальцем. Полюбовался на свою работу, повесил полотенце, спрыгнул на пол и повернулся, наконец, к фартовым.
— Ну?
«Иван», не говоря ни слова, развернулся и быстро вышел из камеры, расталкивая замешкавшуюся свиту. Озадаченные жиганы неохотно отправились следом.
Потянулся длинный арестантский день. Лыков с Челубеем шлялись парою по коридору; к ним никто не подходил, и никто с ними не разговаривал. Как прокаженные, думал Яков, и в любую минуту ожидал нападения. Лыков же был безмятежен. Он поймал майданщика и заказал у него чайную пару с сахаром («и чтобы без Кронштадта у меня!»)[87], а для Челубея папирос; велел принести все это в «номер». Майданщик, опытный спокойный татарин, молча принес заказ, принял деньги и так же молча удалился. Расплачиваясь, Алексей не без умысла показал туго набитый банкнотами бумажник. «Бабай», уходя, пятился спиной, как придворный перед принцем крови. Можно было не сомневаться, что весть о богатых новичках скоро разнесется по всему этажу.
В одной из камер, выставив стрёмщика, долго совещались фартовые. Затем к Лыкову подбежал юркий человечек и, подобострастно облизывая губы, прошептал что-то на ухо. Тот выслушал, благосклонно кивнул, выдал «пискарёк»[88] и продолжил гулять по галерее, напевая что-то опереточное.
В двенадцать коридорщики принесли обед в больших баках: на первое щи со снетком (шел Петров пост и мяса не полагалось), на второе горох. По стенам подняли столы, в обычное время висевшие на петлях; ели с них стоя, по пять человек из одной посуды. Челубей с удивлением обнаружил, что еда вполне сносная… Лыков сам подошёл к раздатчику с мисками от своей пятерки и наложил и первого, и второго вдоволь, но с рыбой не наглел — взял ровно столько, сколько положено. Арестанты всё это подмечали.
— Что тебе сказал тот, юркий? — спросил Челубей.
— «Деловые» ничего пока не решили. «Иван», и часть людей с ним, за мировую. Но есть там такой Пашка Вологодский, который давно под него роет, тот за войну. Сейчас на его стороне семеро, включая нашего знакомца Барона, но скоро будет больше; очень уж парням обидно. Да и опасно в тюрьме терять авторитет, сдаваясь без боя.
— Что ты намерен делать?
— А вот сейчас увидишь.
По окончании обеда «деловые элементы» направились было в камеру продолжить совещание, но Лыков отвел «ивана» в угол, где они завязали серьезный разговор. Фартовые стояли толпой неподалеку, дожидаясь конца беседы. Здесь же был и Челубей, настороженный и готовый к схватке, но уже спокойный.
Разговор, тем временем, обострялся. Лыков что-то требовал от «ивана», но тот не соглашался; Лыков настаивал. Наконец, видимо рассерженный, он сильно ткнул указательным пальцем бандита в лоб, так, что голова его откинулась назад, и сказал всего одну короткую фразу. «Иван» стоял молча, держа руки по швам. Алексей плюнул, и шагнул от него к жиганам.
— Который тут Пашка Вологодский?
— Ну я… — отозвался крепкий детина, выше Лыкова на голову. Речь его на этом и закончилась. От первого удара поддых он сложился пополам, от второго, сверху по затылку, рухнул на пол. Лыков принялся пинать его ногами, зверски, безжалостно: по бокам, животу, голове… Толпа арестантов сомкнулась вокруг, но никто не решался вмешаться. Алексей продолжал бить «делового» сметным боем, но теперь уже без вдохновения, как будто по обязанности, методично, но жестоко. Потерявший сознание ещё от первых ударов, Пашка только мотался безвольно по полу…
Наконец раздался свисток надзирателя, и толпа расступилась; отошли в сторону и Лыков с Челубеем. Пашку без чувств уволокли в лазарет. Пасюк, скрежеща зубами и ругаясь, потащил Алексея в свою комнату в конце коридора, где он всегда самолично наказывал провинившихся своими гвардейскими кулаками. Арестанты взволнованно шептались по стенам; за такую драку полагался месяц карцера. Однако уже через пять минут, целый и невредимый, Лыков вышел из страшной комнаты, демонстративно запихивая в карман «лопатник».
— Да, — сказал за спиной Недашевского один мазурик другому, — он такой же «спиридон», как я протоиерей. Но кто бы он ни был, держимся от него с этой поры подальше…
Глава 14. Каламажня
После драки положение Лыкова с Челубеем на этаже наладилось. Они не ходили в наряды, не убирались в камере; «бабай» каждый день носил им папиросы, ситный хлеб, колбасу, пиво, а так же вчерашние газеты.
Челубей с любопытством наблюдал изнутри незнакомый ему доселе арестантский мир. Тюрьма предварительного заключения («домзак») отличается от пересыльной («каламажни») или исправительной («цинтовки») тюрем особым духом. Сидельцы все временные, до окончания следствия, поэтому люди здесь друг другу случайные и недолговечные соседи. Словно в зале ожидания на железной дороге. В пересылке — это как в поезде с попутчиками, в исправительной — как в номерах с соседями, а здесь — как на вокзале. Но законы все равно общие для всех; как говорит Лыков — от Невы до Амура.
Челубей с любопытством наблюдал изнутри незнакомый ему доселе арестантский мир. Тюрьма предварительного заключения («домзак») отличается от пересыльной («каламажни») или исправительной («цинтовки») тюрем особым духом. Сидельцы все временные, до окончания следствия, поэтому люди здесь друг другу случайные и недолговечные соседи. Словно в зале ожидания на железной дороге. В пересылке — это как в поезде с попутчиками, в исправительной — как в номерах с соседями, а здесь — как на вокзале. Но законы все равно общие для всех; как говорит Лыков — от Невы до Амура.
В толпе снуют два или три красивых мальчика лет пятнадцати. У них у всех женские имена: Груша, Акулька… Взрослые арестанты без стеснения заигрывают с ними и уводят в надзирательскую, которую снимают за «полуабас» на двадцать минут. Рядом не таясь куликают,[89] саднят махорку, режутся в «железку». Возле денежных арестантов суетятся майданщики, или «отцы», торговые люди тюрьмы, в большинстве своем татары. Народ это тертый, бывалый и ловкий, прошедший и огонь, и воду. Когда такой майданщик уходит в пересыльную и дальше на этап, то уносит с собой до пятиста рублей оборотного капитала. Должность его важная, и потому разыгрывается на аукционе: кто больше заплатит за право торговли арестантской артели. Майданщик обязуется всегда иметь по приемлемым ценам важнейшие товары, как то: чай и принадлежности к нему, табак, выпивку и, самое главное, карты. При большом количестве арестантов майданщиков выбирается несколько: отдельно по чаю и провизии, отдельно по табаку, отдельно по картам. Многие сидельцы перед «отцом» в долгу, поэтому обязаны выполнять все его приказания; это-то и делает майданщиков таким влиятельными людьми в тюрьме.
Другие важные здесь люди — игроки. Игрок держит банк и платит камере как бы арендную плату за право метать: двадцать копеек в день, да десять процентов с банка, да гривенник стрёмщику, да по полтиннику в неделю парашечникам. Кроме того, настоящий игрок, «мастак», всегда при деньгах, а потому окружен «поддувалами» — заискивающей от него свитой из числа шпанки. Он может — и часто, для поддержания авторитета, делает это — угостить всю камеру за свой счет чаем; может запросто так подарить человеку мелкую монету. Стрёмщик, караулящий у дверей во время игры, не идет ли начальство, всегда выбирается камерой из самых бедных арестантов. Ни родни, ни заначки, ни особого ремесла — тяжкий удел. Совсем без денег в тюрьме трудно невыносимо, и ежедневный гривенник за несложную стрёму крепко выручает такого бедолагу. Поэтому на арестантском сходе за игрока, как и за «отца», дерет горло целая фракция.
У старосты в тюрьме сложное положение. Он лицо как бы официальное и пограничное: выбирает его сход, а утверждает начальство. Последний факт настораживает арестантов. Тюрьма всегда управляется сама, начальство терпится по необходимости, но глубоко презирается. Сиделец, сносящийся с администрацией пусть даже и на выборной должности, рассматривается как возможный агент последней в арестантской среде; он может «бить плесом», доносить. Поэтому на старосте приём подаяний, контроль над артельной казной и распределение нарядов — и только. На сходе его голос равен голосу последнего «бруса».
Самые главные в тюрьме люди — это всё-таки фартовые. Хлебные должности заняты исключительно ими; они же придумали под себя кодекс поведения арестанта и строго следят за его соблюдением. Фартовые убеждены: тюрьма — это для них, она есть их мир, их право; все остальные придуманы, чтобы фартовым было кем повелевать и чем развлекаться.
Развлечения эти жестоки и разнообразны, и у них есть четкая цель: сломать и подчинить новых или непокорных арестантов. Челубей дважды за три дня видел «тёмную», когда человеку накидывали на голову армяк и жестоко били скопом. Зрелище для непривычного Якова было тяжелое; он и хотел бы вмешаться, защитить несчастного человека от бесконечно жестоких «деловых», но Лыков запретил. Объяснил просто и доходчиво:
— Мы можем с тобой побить, сместить, унизить любого фартового. Я могу изувечить даже «ивана», и тюрьма с этим согласится: то есть право сильного; лишь больше станут уважать. Но вот насаждать здесь принципы справедливости, защищать слабых, наказывать зло нам никто не даст. Тюрьма сама есть зло, и потому защищает свои основы люто. Нас просто зарежут во сне, и делу конец. Или сдадут администрации, которая охотно сгноит нас в карцере. Поскольку этой администрации легче и удобнее управлять тюрьмой через фартовых. От робингудов начальству одна морока, а «иваны» поддерживают внешний порядок. Кроме того, все тюремщики куплены сверху донизу, и за свой доход загрызут любого.
Сам Лыков быстро наладил отношения с Пасюком, старшим надзирателем и хозяином четвертого этажа: он просто давал ему каждое утро «буланый», по полтиннику с головы, и странных «спиридонов» обходило теперь даже начальство. Челубей отъелся на булках с галантиром[90] и приучился спать днем.
«Иван», весьма довольный тем, как Лыков избавил его от конкурента, подружился с лобовцами и едва ли не лебезил перед ними. Звали его Сашка Красный Туз. Известный в уголовном мире человек — Алексей читал о нем в агентурных сводках. Сосланный на каторгу за убийство (отсюда и кличка), он бежал с Карийских приисков и жил в столице по чужому паспорту. Занятием его было обирать торговцев кокаином, в роли которых выступали почти исключительно цыгане. Цыгане же его и сдали, в конце концов, полиции. Следствие по делу Красного Туза тянулось уже шестой месяц, доказать «менты» ничего не могли, и Сашке явно светило быть «отпущенным с полным почтением».[91]
Красный Туз обещал послать в Централку — Московскую пересыльную тюрьму — «рапорт» своим товарищам о Лыкове с Челубеем, дабы там встретили их, как уважаемых людей. Которые по своей секретной причине прикидываются «спиридонами», но, на самом деле, есть самый, что ни на есть, «деловой элемент», которому не стыдно резинку дать[92]. Алексея это вполне устраивало: драться в каждой новой «каламажне» для поддержания авторитета ему не хотелось.
На третий день Лыкова с Челубеем повели в Сыскное. Там их сначала допрашивали вместе, и Виноградов с Вощининым отвели, сволочи, душу. Чуть не час они приставали к Алексею с вопросами вроде «чего-то мне лицо твое знакомо; а не есть ли ты Федька Карась?». Потом развели, наконец, по разным комнатам. Лыков зашел в указанную ему конурку в самом конце коридора — и попал в объятья Благово.
Глава 15. Туркестанский след
Майор Таубе дал знак казаку, и тот выстрелом из винтовки сбил на землю головного верблюда. Только тогда караван остановился.
Киргизы рода Чуок известны своей воинственностью. Соотношение сил, правда, было не в их пользу: всего сто сорок аборигенов против двадцати трех казаков при двух офицерах. Боя поэтому не предвиделось; так, обычная перебранка, угрозы — знакомый набор восточных любезностей, когда сил для нападения не хватает. Когда их хватает, подумал про себя барон, тогда набор другой: отрезанные головы и уши, выколотые у русских глаза…
Штабс-капитан Яковлев из Военно-топографического депо Главного штаба неделю назад прибыл в Туркестан с особо важным заданием: составить карту горной системы Алая и предгорий Памира в масштабе пять верст в дюйме, и нанести на нее границы основных памирских княжеств. Понятно, для чего готовятся такие карты! Таубе выдернул его из Иеркештама, где квартировал Ферганский действующий отряд, и взял с собой на перехват подозрительного каравана: ему нужен был опытный топограф для проверки агентурных сведений. Штабс-капитан крутил головой и нервно потирал кобуру своего «смит-вессона»; ему, по неопытности, соотношение сил казалось опасным. Барон усмехнулся и сказал:
— Смотрите, Максим Иваныч, что сейчас начнется, только не принимайте всерьёз. Сегодня они не нападут; их слишком мало.
Таубе встретил караван, о котором получил сведения, на второй версте от перевала Раунмурун, на правом берегу реки Нуры у ее впадения в Кок-су. Место было хорошее: здесь стоял прежде пикет правительственных войск Кашгарии. С тех пор, как умер великий Якуб бей и развалилось созданное им государство Йеттишар, прошло всего пять лет, но строения пикета уже успели разрушиться. Тем не менее, двадцать пять человек и столько же лошадей смогли укрыться в развалинах, и киргизы заметили их уже слишком поздно. После приказа остановиться караван резво развернулся прямо на горной тропе и попытался уйти. Тогда прозвучал выстрел, упал верблюд, шутки кончились.
Барон медленно шел вместе с урядником вдоль шеренги киргизов и внимательно вглядывался в их лица. Неприязненные взгляды словно отлетали от него рикошетом: он до такой степени не обращал на них внимания, что восточные люди как-то постепенно и успокаивались. «Кара-Маджир, Кара-Маджир», вдруг пронеслось по рядам, и витавшее всё же в воздухе напряжение сразу исчезло. Узнали, немытые, Черного Майора! Имя человека, с семидесяти ярдов разнесшего из револьвера голову страшному Сахим-Назару, было с недавних пор окружено у киргизов почтительным страхом. Два десятка лет самый знаменитый на «Крыше Мира» разбойник безнаказанно грабил, кого хотел: тибетцев, китайцев, афганцев… Приехал с севера русский офицер и для начала пострелял у Сахиба в одиночку пикет из трех сардаров. Старик обиделся и устроил на наглеца большую засаду. Из десяти человек вернулся один… Мудрость изменила в тот раз знаменитому головорезу: слишком долго ему всё сходило с рук. Вместо того, чтобы понять знак и бежать с немалым уже богатством в Кашмир, он решил покарать обидчика, и спустился в ущелье со своей бандой в двести ружей. Таубе был лишь с четырьмя казаками, но он взял лучших стрелков Ферганского отряда и расположил их прямо напротив тропы. Вышел к разбойникам в парадном сюртуке при орденах и эполетах, сказал Сахим-Назару, какой он старый козёл, и без долгих разговоров застрелил. Началась паника, которую усилили ружейные выстрелы казаков, бивших сверху на выбор. Оставив на тропе три десятка тел, разбойники разбежались а потом ещё и передрались при дележе наследства Сахима, и теперь о них вообще ничего не слышно. Горное население вздохнуло с облегчением, а майор после этого мог бы обыскивать такие вот караваны в одиночку…
Наконец он увидел того, кого искал. В шеренге киргизов, одетый, как киргиз, стоял человек другой крови. Агент барона в Вахане не обманул: индус-пундит действительно шёл в этой партии. Таубе остановился напротив, внимательно всмотрелся в шпиона: тонкое смуглое лицо, умный взгляд. Волнуется, но пробует это скрыть. Перебирает чётки, отводит глаза. Но не испуган, скорее раздосадован.
Таубе молча вырвал у пундита сандаловые чётки, быстро пересчитал шарики. Так и есть! Вместо ста восьми, как положено у буддистов, здесь их ровно сто.
Майор приказал старшему караванщику принести вещи индуса и открыть мешки. К ногам Яковлева вскоре был выложен целый арсенал военного топографа: призменный компас, лядуночная мензула с диопрами, карманная буссоль Шмалькальдера, гипсометры, барометры и тригонометрические цепи. В карманах самого пундита обнаружились кроки местности и зашифрованные записи.
— Смотрите, Максим Иваныч. Вот его чётки, на них сто шариков. В Большой Съемке туземных топографов учат специальному одномерному шагу. Человек будто бы просто идет, читает молитвы и перебирает чётки. Две тысячи шагов — ровно миля; один шарик отделяется от прочих. На стоянке пундит пересчитывает шарики и записывает расстояние перехода. Указывает также озера, реки, тропинки, стратегические перевалы, с помощью гипсометра определяет высоту над уровнем моря. Всё это англичане проделывают на наших и спорных землях уже более десяти лет. Знаменитый Мухтар Шах, легендарный пундит, четыре года вёл секретные съемки в Памире, Бадахшане, Шунгане, исследовал течение Аму-Дарьи, первым в мире описал озеро Гасколь. Очень образованный человек, пир — так мусульмане называют своих святых подвижников. Вернулся из своего опасного путешествия назад в Индию в прошлом году, и мы его упустили.
Использовать обученных пундитов под видом буддийских паломников первым предложил Томас Монтгомери; он же придумал и одномерный шаг. Мы встречались с этим господином в Гиммалаях… Шляются к нам не только индусы. В 1874 году капитан Троттер, заместитель начальника Большой Съемки, пробрался на российскую территорию и составил карту нашей части Тянь-Шаня; его мы так же не поймали. Зато этот вот попался!
Яковлев внимательно изучил отобранные у шпиона кроки и был поражен точностью произведенных им измерений.
— Замечательно! — воскликнул он, сверяя записи с секретной картой Главного штаба. — И это сделал туземец в походных условиях! У нас и офицеры-топографы не все могут столь точно снять местность даже при наличии инструментов и помощников…
Таубе конфисковал все отобранное снаряжение; казалось, можно было и уходить. Но что-то не нравилось ему в пойманном пундите. Слишком спокойный. Попался с поличным, лишился всех материалов и инструментов, начальство его убьёт за это — а ему хоть бы что! Или он сдал нам ерунду для отвода глаз, а самое важное припрятал? Они шли вдоль нашей границы с Кашгарией и вполне могли по северному склону Алая залезть на русскую территорию. Что здесь: контрабанда или серьёзная разведывательная операция?
Барон подозвал к себе старшего караванщика и приказал ему принести остальные вещи индуса.
— У него нет других вещей, таксыр[93], — вежливо, но твёрдо отвечал старый киргиз, — весь его багаж перед тобой.
Он стоял спокойно, отвечал охотно и смотрел на Таубе честно, почти простодушно. Какая, однако, может быть честность на Востоке? И майор решился. Он оглянулся на свой конвой. Казаки окружили караван редкой цепью и наблюдали за обыском; винтовки были у них за спиной, с седла никто не сошел.
— К бою! — зычно подал команду барон, и казаки мгновенно приняли оружие на руку и грозно передернули затворы. Но и киргизы, стоящие до этого толпою, не стушевались, а наоборот, начали растягиваться вдоль своих верблюдов, где в мешках у них наверняка было припрятано и оружие.
— Старик, — недобро усмехнулся Таубе, — ты забыл, кто такой Кара-Маджир? Сейчас будет кровь.
Старший караванщик колебался, но прищур у Таубе был устрашающий, и он крикнул своим:
— Назад!
— Я арестовываю твой караван и веду его в Иеркаштам к начальнику отряда генералу Абрамову. Который, кстати, был помощником самого Ярым-падишаха![94] В крепости караван будет тщательно обыскан. Если я обнаружу в мешках то, что ты не хочешь отдать мне сейчас, весь ваш груз и все верблюды будут реквизированы. А ты, как солгавший русскому офицеру и пособник британского лазутчика, пойдешь на каторгу в Сибирь. Знаешь, где это?
Момент был напряжённый: двадцать пять русских против ста сорока азиатов. Но Таубе хорошо знал, что делал, и старый караванщик не выдержал. Он оглянулся на затравленного пундита, покачал головой (мол, ничего не поделаешь) и дал знак одному из своих сыновей. Тот вынул из тюка и передал отцу, а тот — офицеру какой-то свёрток, тщательно завёрнутый в кожу. Барон тут же развернул её и увидел русские технические чертежи — белой тушью по синему фону. В нижнем углу листа было красиво выведено: «Для Военно-инженерного управления исполнил классный инженер С.К.Джевецкий»
— Ба! Вот и Степан Карлович обнаружился, — обрадовался Таубе.
— Кто это, и что за бумаги вы добыли? — полюбопытствовал Яковлев.
— Изобретатель Джевецкий разработал для нашего военного флота подводную лодку. Первую в мире, которая на самом деле плавает под водой и может действенно угрожать британскому владычеству на море. Вообще, это большая государственная тайна; нам исключительно повезло! И теперь меня больше всего интересует, как этот парень в халате достал в здешних безлюдных горах столь важные бумаги?
Таубе внимательно осмотрел все пожитки «парня», его записи, чертежи Джевецкого. На обороте последних он обнаружил запись, сделанную зелеными чернилами, всего две буквы: «BG». Надпись была совсем свежая…
Глава 16. Московская битва
Чёрный арестантский вагон подогнали на запасные пути Николаевского вокзала к часу дня. Московский конвой, славящийся своей лютостью, быстро всех принял, пересчитал и заковал в кандалы и наручи. В «Централку» пошли пешком. Два часа ходу до Бутырок, затем обыск, и восемьдесят питерских новосёлов растворились в огромной тюрьме.
Москва оказалась к невским жителям неласкова: в день прибытия довольствия им не полагалось. Шестерых из этапа, в том числе и Лыкова с Челубеем, направили во второй корпус. Только что завершился обед; пахло вкусным, по арестантским понятиям, варевом, ленивые мазурики растекались по камерам, ковыряя в зубах. Посреди этого обжитого и мирного пейзажа стояли питерцы с узлами и озирались. Подошёл субинспектор: морда каменная, усы щёткой, глаз ко всему привычный. Глянул в списки, выкликал из толпы старосту, указал ему новеньких и убежал дальше по делам.
Пошли в камеру. Огромный деревянный балаган вмещал до полутысячи узников, расселенных по восьми большим комнатам. Староста, угрюмый дядька с нечистым прыщавым лицом, привел питерцев в одну из них, кивнул в угол, где параша:
— Там есть три места. Ляжте пока по двое; в середу уйдёт этап, расселитесь получше.
Аборигены камеры с любопытством воззрились на пришедших. Новенькие — главное развлечение в тюрьме: есть над кем поиздеваться.
Бритый, как лакей, рыжий мордатый парень с наглыми глазами крикнул из угла:
— Неси сюда «влазного» по тридцать копеек с башки, черти столичные!
«Влазным» называется взнос от нового арестанта в пользу артели при прописке в исправительной тюрьме; в пересыльной брать его не полагается. Но ошарашенные толкотней, зашуганные и голодные люди не посмели возразить и послушно полезли за деньгами. Вдруг Лыков поманил рыжего к себе пальцем.
Камера сразу затихла. Парень окрысился:
— Ты чё, «спиридон»? Белены объелся? Ты мне чёрта в чемодане не строй!
Но Лыков смотрел сурово и звал к себе пальцем требовательно. Рыжий грузно спрыгнул с нар, подошел вразвалку.
— Ну?
— Передай Брудастому — прибыли двое, о которых ему писал «рапорт» из Питера Сашка Красный Туз. Желают встретиться.
И подтолкнул паренька к выходу. Толчок был как бы шутейный, но крепкий детина выскочил в коридор, как пробка, теряя на лету штиблеты.
В продолжающейся тишине — камера любит представления — Алексей подошел к майданщику, сидевшему возле двух помятых чайников, кинул ему на одеяло новенькую хрустящую трёшницу.
— Пару чая и мандру[95]: ситный, колбасу и ещё госпитального квасу.
— Госпитального нету.
— Так достань! Принесёшь вон туда…
И Лыков пошел к наре рыжего. Залез ловким прыжком, сбросил вещи прежнего хозяина. Посмотрел удивлённо на соседа слева, и тот молча и быстро ретировался со своим мешком; освободившееся место занял Челубей.
Через десять минут лобовцы уже, свесив ноги, употребляли чай с закусками. Алексей подозвал майданщика, дал ему ещё рубль и велел принести остальным своим попутчикам пирогов «с таком»[96] и щековины. Голодные питерцы оживились, повеселели и начали глядеть уже посмелее: уверенная наглость Лыкова внушала им надежду на защиту.
Бритый, как лакей, рыжий мордатый парень с наглыми глазами крикнул из угла:
— Неси сюда «влазного» по тридцать копеек с башки, черти столичные!
«Влазным» называется взнос от нового арестанта в пользу артели при прописке в исправительной тюрьме; в пересыльной брать его не полагается. Но ошарашенные толкотней, зашуганные и голодные люди не посмели возразить и послушно полезли за деньгами. Вдруг Лыков поманил рыжего к себе пальцем.
Камера сразу затихла. Парень окрысился:
— Ты чё, «спиридон»? Белены объелся? Ты мне чёрта в чемодане не строй!
Но Лыков смотрел сурово и звал к себе пальцем требовательно. Рыжий грузно спрыгнул с нар, подошел вразвалку.
— Ну?
— Передай Брудастому — прибыли двое, о которых ему писал «рапорт» из Питера Сашка Красный Туз. Желают встретиться.
И подтолкнул паренька к выходу. Толчок был как бы шутейный, но крепкий детина выскочил в коридор, как пробка, теряя на лету штиблеты.
В продолжающейся тишине — камера любит представления — Алексей подошел к майданщику, сидевшему возле двух помятых чайников, кинул ему на одеяло новенькую хрустящую трёшницу.
— Пару чая и мандру[95]: ситный, колбасу и ещё госпитального квасу.
— Госпитального нету.
— Так достань! Принесёшь вон туда…
И Лыков пошел к наре рыжего. Залез ловким прыжком, сбросил вещи прежнего хозяина. Посмотрел удивлённо на соседа слева, и тот молча и быстро ретировался со своим мешком; освободившееся место занял Челубей.
Через десять минут лобовцы уже, свесив ноги, употребляли чай с закусками. Алексей подозвал майданщика, дал ему ещё рубль и велел принести остальным своим попутчикам пирогов «с таком»[96] и щековины. Голодные питерцы оживились, повеселели и начали глядеть уже посмелее: уверенная наглость Лыкова внушала им надежду на защиту.
Пришел рыжий, беспрекословно собрал с пола свои вещи и доложил, что их ждут. Он же и повёл Лыкова с Челубеем к Брудастому — «ивану», управлявшему Московской пересыльной тюрьмой.
Тот встретил их в дальней от входа камере, заселенной почти сплошь «деловыми». Он действительно, под стать кличке, имел двойной подбородок; грузный, но широкий, плечистый, с крепкой костью — что называется, поперёк себя шире. На лобовцев Брудастый смотрел враждебно.
— Сашка Красный Туз — порядочный арестант, и шесть лет уже «иван», — сообщил он гостям. — Потому только с вами и разговариваю. Но склонен вас раскассировать. Потому, «спиридон» — он и есть «спиридон»; ежели всякая сволочь будет здесь самовольничать, в чужой ряд залезать, то порядка не будет. А вы пришли, как большие «мазы»[97] …Рыжика вон выселили, а он мой поддувала и находится, значится, под моею рукою. Ты откуда такой взялся духовой? Ты хоть знаешь, с кем говоришь?
С десяток фартовых обступили их при этих словах со всех сторон, готовые принять непрошеных гостей в кулаки. Челубей застыл, прямой, как солдат, думая, кого же ударить первым, и понимая при этом обреченно, что они крепко влипли. Эх, перегнул Лыков палку со своей амбицией! А ещё «никого не бойся»…
Но Лыков стоял невозмутимо и смотрел на «ивана» с видом совершенно независимым, словно и не замечал занесённых уже над ним кулаков.
— Подумай, Брудастый — сказал он спокойно, — нешто мы с тобой станем из-за какого-то Рыжика собачиться? Я же не просто так, до ветру зашёл; ты разберись сначала. Посмотри на меня внимательно — ничего не замечаешь?
— Замечаю. Наглого «спиридона» замечаю, которого давно «азбуке»[98] не учили. Но это мы сей же час исправим… Вот отведут тебя в угол десять моих молодцов, накинут на башку азям и почнут битки давать — и что ты, наглая харя, сделаешь? Нешто сразишься со всею моею командою? Пупок не треснет?
— У вас тут на Москве недавно первейший батырь был, Коська-Сажень звали. Его твои ребята тоже бы в «тёмную» повели «азбуке» учить? Или бы сперва подумали?
— Коську никто никуда повести не смел — не тот был человек. Я уж его хорошо знавал! Его побить было не можно… Но ты-то, босота, здесь при чем? Али хочешь себя с ним на одну доску поставить?
— Нет, на одну доску уже не получится. Когда я разговаривал с ним в последний раз, Коська сидел на земле и колесо каретное обнимал. Вот так вот… (Лыков показал, как именно). И несколько при этом грустил…
Несколько секунд Брудастый смотрел на него, не понимая, потом до него дошло. Он вскочил в сильном волнении и быстро обежал вокруг стола.
— Так! так…так… Сейчас! Ага! Сначала один, высокий, убил кулаком лошадь — это, значит, был ты, — «иван» ткнул пальцем в стоящего до сих пор молча Челубея. — Коська попёр на тебя с топором, и пули его не брали. Тут подскочил сбоку второй, на вид совсем простого сложения, и в два тычка Коську и уделал. Это уже был ты!
«Деловые», плотно стоящие вокруг, все попятились разом назад.
— Молодец. Умный ты был бы человек, кабы не дурак. Теперь думай дальше. Когда списали мы с Челубеем вашего Анчутку — сделали вроде бы как доброе дело Михайле Ильичу, господину Мячеву, а он этого не оценил…
— Точно! Вас там всем обществом ловили.
— Нас пытались закончить, а я таких вещей, понимаешь, не люблю. Короче, провинился передо мной Мячев. И нашлись люди, которые ему это разъяснили.
— Степан Горсткин и…
— И тот, кто стоит за ним.
— …И тот, кто стоит за ним.
— Для тебя, Брудастый, важно, что новый московский «король» на сегодня мой должник. Как думаешь, сильно ты для него дорог? Давай выясним? Махнем твою голову на его должок…
«Иван» молчал.
— Это ещё не конец, Брудастый. Ты ведь управляешь на сегодня Централкой? Здесь есть человек, был старостой в третьем балагане, Пестриков фамилия. Так его в апреле разжаловали. А он не просто сам себе Пестриков — он служит у Анисима Петровича Лобова. И ты, сукин кот, об этом знал. Знал ведь? И про «Этапную цепочку» тоже слышал? Через неё серьёзные люди из Сибири назад возвращаются, а ты это возвращение им отменил. Сбой из-за тебя, дурака, произошел в «Цепочке». Ничего тебе сердце-вещун не подсказывает? У тебя на вышке обстоит неблагополучно. Нас с Челубеем сюда для этого и прислали, починить то, что ты наломал, и мозги у кого набок съехали — поправить.
— Ты погоди, не гони так, — заговорил Брудастый с жаром. — Ты не всё знаешь. В третьем балагане «пустынники» как раз с апреля правят, там моей власти нет. Да и первый уже к рукам прибирают, сволочи! Что я мог поделать? Силов не хватает с ними тягаться — их уже к полсотне привалило, а настоящих «деловых» и трёх десятков не наберется. Вот, жду: может, в среду угонят кого по этапу… Наглеют «зеленые ноги» с каждым днём — мочи нет терпеть; а куды деваться?
Лыков упругим шагом прошёлся из угла в угол, поводя широкими плечами, потом шлёпнул с шумом ладонью об стену:
— А давай их сегодня побьем! Не будем ждать никаких этапов — разгромим их по частям. Они же не в одном месте все пятьдесят спать ложатся?
— Нет, не в одном, — просветлел лицом Брудастый. — А ведь точно! Больше всех «пустынников» в том самом третьем балагане; на вчерашний день было тридцать четыре человека. В первом еще человек шестнадцать, может, семнадцать. В нашем совсем нет — тут фартовое место, а в четвёртом всего двое.
— Вот так их и отщучим. Начнем с третьего. К часу ночи собери всех своих, осторожно; мы с Челубеем присоединимся. Меня пусти впереди. Как ворвёмся, сразу держите двери изнутри, чтобы другие «пустынники» не могли зайти. Когда покончим с этими, пойдём по балаганам остальных добивать; они уж к тому времени прятаться от нас разбегутся… Слышь, ребята! главное, не дрефить! Бить с умом: жизни чтоб не лишать, иначе все в карцер пойдем; а поучить надо с душой. Будут помнить баню до новых веников. А то ишь, удумали — с фартовыми меряться!
«Деловые» весело загудели: речь Лыкова пришлась им по душе, и план, придуманный у них на глазах, казался осуществимым. А то, что такой богатырь сам вызвался идти в первых рядах, придавало дополнительную веру в успех.
…К трём часам ночи битва «деловых» с «пустынниками» завершилась. Она прошла по лыковскому плану. В третьем балагане, где развернулись основные события, двадцать три человека с Брудастым и питерцами во главе, схватились с тридцатью пятью бродягами. Несмотря на неравенство в силах, всё решилось положительно в несколько минут. Тройка бойцов с порога ворвалась во вражеские ряды острым клином. Когда от страшного удара Лыкова бродяжий «маз», саженный верзила, улетел под нару, будто пущенный из катапульты, его люди смешались и побежали. Их догоняли, валили на пол и добивали ногами без пощады. Некоторые «пустынники» взялись было за ножи; двоих фартовых порезали, причем одному пробили брюшину. Но сопротивление было уже сломлено; кого ловили с «жуликом» в руках — драли почти до смерти. Покончив с главными силами, «деловые» пошли в другие балаганы доводить дело до конца. Бродяг гоняли по всей Централке и лупили смертным боем, причём в этом участвовали шпанка и даже некоторые брусы, обозлённые диктаторским поведением «пустынников». Несколько часов велась загонная охота; бродяг вытаскивали из дровяных сараев, из-под кухонных котлов, даже из печей, отыскивали в нужниках и чердачных застрехах балаганов. Двое успели забежать в караулку, но их вынули и оттуда. Несколько «зеленых ног» покалечили, а одного, показавшего нож, забили-таки до смерти. Надзиратели благоразумно явились к шапочному разбору, чтобы лишь забрать наиболее пострадавших в лазарет, а относительно целых, для их же пользы, укрыть в карцере. Триумф «деловых» был полным, а низложенный было Пестриков сделался старшим старостой всей Московской пересыльной тюрьмы. Первое дефектное звено «Этапной цепочки» было починено.
Глава 17. В Сибирь
Утром 24 июня 1883 года, аккурат на Ивана Купалу, партия вышла из ворот Московской пересыльной тюрьмы. Конвой окружил ее и, первым делом, каждый третий солдат демонстративно зарядил ружье боевым патроном (так положено по инструкции). В колонне было около семидесяти человек. В первых, каторжных, шеренгах наблюдалось что-то очень много женщин, причем все с красными тузами на халатах — отравительницы; второе чисто женское на Руси преступление — поджигательство — почти не было представлено. Кандалы на них не надевали и головы, конечно, не брили — это удел сильного пола.
Сразу за каторжными шли ссыльно-поселенцы; их сковывали за руки по четверо в ряд, и мужчин, и женщин без разбора. За ними уже, составляя количественно две трети партии, следовали «спиридоны-повороты», а так же несколько родственников осужденных. Имелась и одна коляска с богатыми поляками-«блиноделами» — паны направлялись в Сибирь с удобствами.
Партии предстояло пешком пройти на Нижегородский вокзал и сесть там в почтово-грузовой состав. Отойдя от тюрьмы не более, чем на двести сажен, начальник этапа, седоусый штабс-капитан корпуса конвойной стражи, остановил колонну и громко спросил:
— Как желаете пойти, православные и прочих богов люди?
— Вестимо, ваше благородие, — отвечали опытные бродяги-«обратники», — желаем через купечество пройти. Вот у нас тут уже и маршлут написан!
— Ну, что ж, вы обычай знаете: сто рублей мне, по десятке унтерам, по рублю рядовым. Согласны?
Из первых рядов запротестовали было три еврея-контрабандиста, но «обратники» быстро их уняли. Договор с конвоем был заключен, и партия свернула в боковую улицу. Началось пятичасовое без отдыха шествие арестантов по Москве.
Каждую среду уже восемьдесят лет подряд выходят из Центалки этапом в Сибирь арестантские партии. Москва для них — начало печального многомесячного пути и место, где можно создать денежный запас, чтобы путь этот не был столь тягостен. Нигде не подают невольникам так щедро, как здесь. Имеются на Москве купцы — и всегда это старообрядцы — которые через своих приказчиков жертвуют еженедельно тысячи рублей, и так в течение десятилетий! Отец умрет — дети его продолжают завещанную традицию. Калачами же накладывают вдругорядь целую телегу и партия часть их потом продает, а вырученные деньги направляет в дуван. Общий сбор дуванится потом на ближайшем отдыхе на всех поровну, не взирая на сроки приговора и уголовный вес человека. Опытные арестанты составляют путь на вокзал так, чтобы обойти и Замоскворечье, и Таганку, и Рогожскую заставу. Последняя никак не вернет себе былого значения после ужасного пожара 1862 года; теперь там живут лишь извозчики да железнодорожные служители, а хозяева все давно переехали в Китай-город. Но и простой люд не скупится на подаяние, допуская, возможно, что и ему когда-нибудь так же вот бросят монету… Только в Москве каторжному в руку сунут сразу десятирублевый банкнот. Потом хорошие сборы будут лишь в Нижнем Новгороде (там половина губернии — староверы). Раньше, когда весь путь до Нерчинска шли пешком, добрая слава ходила про Вязники, Лысково и Кунгур, а худая — про жадный Владимир; теперь паровоз и пароход изменили старые порядки.
Лыков и Челубей оказались на Нижегородском вокзале, вместе с другими, уже к вечеру. На дорогу каждому выдали двойную пайку хлеба (восемь фунтов) и по лабардану[99]; питерцы подкрепили это сбитнем и бужениной. Видимо, этап нарочно выводили из тюрьмы загодя, чтобы арестанты могли собрать милостыни побольше. Староста партии с характерной фамилией Незнайсебя пересчитал на дебаркадере денежную дачу, заплатил обещанное офицеру и конвою, а остальное раздуванил; получилось по двадцать семь рублей и девять копеек на человека.
Перед самой посадкой в вагон пришёл Елтистов и вручил лобовским посланцам деньги и новые казакины. В них, за подкладкой, были зашиты несколько паспортов, ассигновки на крупную сумму для выплаты жалованья сибирским резидентам, и еще несколько тысяч рублей наличными на случай непредвиденных расходов. В Нижний выехали уже в девятом часу; весь вагон пропах лабарданом.
…С Московского вокзала этап пошёл через весь город в арестантские роты на Ново-Базарной площади (Этапный двор стоял в ремонте). Момент для Лыкова был самый опасный: русские люди любят глазеть на каторжников, а в Нижнем Новгороде у него осталось много знакомых. Павел Афанасьевич, конечно же, телеграфировал заранее их преемнику и другу Яану Титусу, нынешнему начальнику сыскной полиции, о прибытии «демона». Хитрый эстляндец безусловно сделает то, что поддается предвидению: заменит старых надзирателей на новичков; притормозит тюремного врача Милотворского и прокурорских помощников; переселит на время в острог мазуриков, которые ещё помнят Лыкова-сыщика. Но как быть с теми, с кем он учился в гимназии или жил на одной улице? А вдруг увидит Варенька Нефедьева! Поэтому ещё с вечера Алексей изобразил зубную боль, и утром ступил на родную землю с подвязанной щекой. Он забился в середину колонны, сменил манеру ходить, осанку, нелепо размахивал руками: замызганый, сутулый, из клетчатого платка торчит неопрятная борода. Родная мать не узнала бы… Пока Лыков шел до «цинтовки», весь взмок, но ничего — обошлось.
Зато, едва колонна проникла во внутренний двор, кто-то радостно крикнул из-под галереи:
— Лексей Николаич!
Лыков повернулся на крик с таким свирепым лицом, что человек осекся. По счастью, это оказался всего-навсего Викула Ропшин, «дергач» из Старой Русы, год назад сидевший вместе с ним в Псковской тюрьме.
— Что-то не так, Лексей Николаич? — уже шепотом спросил Викула, глядя в сторону.
— Я теперь Иван Иваныч Шапкин, нерчинский мещанин, высылаемый административно, — так же шепотом ответил Алексей.
— Понятненько, Иван Иваныч. Вечером, будет время, заходи в пятый нумер.
Этапный балаган, временное деревянное строение во дворе арестантских рот, вмещал двести человек; набилось же триста пятьдесят. На вечернюю поверку заглянул — не удержался — Титус, и укрылся в коридоре. Старший надзиратель Гундосов за все время переклички на своего бывшего начальника даже не взглянул, только усмехался себе в усы. Когда шеренга выстроилась, Яан, в новом презентабельном сюртуке, с тросточкой, медленно прошелся вдоль строя, внимательно глядя в глаза каждому вновь прибывшему. Возле некоторых он останавливался и сверялся с карманным альбомом, в котором помещались фотографии находящихся в розыске. Этап напряжённо ждал; кто-то, наверное, и боялся быть опознанным. Четырех человек, включая и Лыкова, главный городской сыщик отобрал и увёл на второй этаж для тщательного допроса. Вызывал он в кабинет каждого по отдельности, держал подолгу. Алексей шёл третьим.
Едва конвойный закрыл за собой дверь, как Титус бросился обнимать старого товарища. Разговаривали они вполголоса. В первую очередь Яан рассказал о матушке и сестре — он навещал их вчера. Там, слава Богу, всё было в порядке. Матушка, для её возраста, здорова, а сестра готовится выйти замуж за хорошего человека, командира парохода «Лопарь» товарищества Нобелей. Осенью свадьба — где-то в это время будет непутевый коллежский асессор?
Далее Титус рассказал о своей службе с новым губернатором. Старик Каргер (передававший, кстати, поклон), всё ещё тянул лямку полицмейстера, хотя часто болел и дела малость подзапустил. Генерал Баранов это замечал, но заслуженного инвалида не выгонял, а что-то делал и за него. Если отбросить некоторую тягу к рисовке, губернатор был энергичен, доступен и справедлив — провинция сделала из «героя „Весты“» труженика.
В конце беседы Титус сообщил полученное сегодня телеграфом поручение Благово: обратить особое внимание на связи людей Лобова с поляками. Похоже, Павел Афанасьевич нащупал в столице какой-то след.
Пора было прощаться. Теперь уж до возвращения не встретит Алексей ни одного дружеского лица: только арестанты, тюремщики, беглые варнаки и постоянная опасность быть разоблаченным и убитым. Или не разоблаченным, но убитым, что ничуть не лучше…
Когда он вернулся, наконец, в камеру, его встретил взволнованный Челубей.
— Обошлось, — успокоил напарника Лыков. — На кого-то я оказался сильно похож…
На другой день партию, дополненную десятью каторжниками из южных губерний, вывели за ворота. По Похвалихинскому спуску сошли к плашкоутному мосту, по которому Алексей, бывало, летел на ярмарку в своей первой полицейской должности помощника надзирателя. Проплелись Рождественской улицей до Гостиного двора, обошли весь Нижний Базар, собирая обильное подаяние. В России (то есть до Тюмени) петь знаменитую «Милосердную» арестантам запрещено; попрошайничают под барабанный бой и звон собственных кандалов. Этого прощального обхода Лыков боялся больше всего, поэтому за рубль сторговался с панами и проехал прямо на пристань в их компании, в закрытой коляске.
Пора было прощаться. Теперь уж до возвращения не встретит Алексей ни одного дружеского лица: только арестанты, тюремщики, беглые варнаки и постоянная опасность быть разоблаченным и убитым. Или не разоблаченным, но убитым, что ничуть не лучше…
Когда он вернулся, наконец, в камеру, его встретил взволнованный Челубей.
— Обошлось, — успокоил напарника Лыков. — На кого-то я оказался сильно похож…
На другой день партию, дополненную десятью каторжниками из южных губерний, вывели за ворота. По Похвалихинскому спуску сошли к плашкоутному мосту, по которому Алексей, бывало, летел на ярмарку в своей первой полицейской должности помощника надзирателя. Проплелись Рождественской улицей до Гостиного двора, обошли весь Нижний Базар, собирая обильное подаяние. В России (то есть до Тюмени) петь знаменитую «Милосердную» арестантам запрещено; попрошайничают под барабанный бой и звон собственных кандалов. Этого прощального обхода Лыков боялся больше всего, поэтому за рубль сторговался с панами и проехал прямо на пристань в их компании, в закрытой коляске.
Наконец в полдень партию посадили на баржу, которую прицепили к буксирному пароходу «Львенок», и Алексей вздохнул свободно. Арестантов сопровождала Нижегородская пароходно-конвойная команда, но Титус заранее убрал из неё всех, кто знал Лыкова в лицо, и теперь ему нечего было бояться. В трюме за решетками помещались лишь приговоренные к каторге и ссылке; «спиридоны» расположились на корме в общем пассажирском отделении, относительно удобно. В эту же часть перебрались и паны, и сразу принялись резаться в штос. Звали в игру и Лыкова с Недашевским, но Алексей запретил — обыграют, шельмы, а деньги казенные, припасены для Сибири (они везли с собой полторы тысячи рублей открыто, около восьми тысяч скрытно, и на шестьдесят пять тысяч подписанных Елтистовым, зашитых за подкладку ассигновок). Время потому коротали за любованием волжскими пейзажами, да катали «бычки»[100] на щелбаны. Наконец Челубей нашел себе еще занятие: стал играть бесконечные шахматные партии с едущим в ссылку за хищения бывшим управляющим рижским банком. Силами соперники оказались равны друг другу, поэтому туры следовали один за другим, сохраняя интригу.
Так они плыли шесть дней, останавливаясь раз в сутки для приемки пароходом дров. Еду и даже отварную воду приходилось покупать в буфете «Львенка»; туда же пересылали для готовки приобретаемую у рыбаков стерлядь. В Чебоксарах посылали в складчину караульного за пивом и табаком, ночевали в жуткой духоте в Казанской пересылке, из Волги перешли в Каму. На воде встретили Петра и Павла, и Алексей передал деньги рыбакам, чтобы те поставили у себя в храме свечу во здравие Благово. Уже в летние Кузьминки, 1 июля, баржа доплелась до Перми.
Примечания
74 Цепная лавка — магазин фирменной торговли. Барменский товар (по названию немецкого города Бармен) — тесьма, пуговицы и прочий швейный приклад.
75 Древесная шерсть — грубая непрочная пряжа, получаемая из нагретой под давлением целлюлозы; шла на приготовление недорогого верхнего платья.
76 Гашник — шнур от портов.
77 Налить как богатому до полного удовольствия — избить до смерти (жарг.)
78 Квартал домов женщин легкого поведения возник вокруг армейских казарм и железнодорожной станции г. Додж-сити в 1872 г. Станционные рабочие вечером оставляли на крыльце домов свои служебные фонари с красными стеклами в знак того, что место занято. Позже выражение «квартал красных фонарей» распространилось по всему миру.
79 Горбач — дикий старатель.
80 Пустынники — бродяги, один из самых влиятельных тюремных кланов.
81 Романов хутор — тюрьма (жарг.)
82 Спиридоны-повороты — лица, имеющие просроченные документы и высылаемые по месту приписки.
83 Брандахлыст — плохая картофельная водка.
84 Абас — двугривенный (жарг.)
85 Регалки — татуировки.
86 Хинная настойка — семидесятиградусный лекарственный препарат, охотно применявшийся населением для «иных целей». Доверов порошок — смесь опиума, ипекакуаны и сернокислого калия, средство для лечения бронхита и лорингита; использовался в тюрьмах как наркотик.
87 На дне чайных чашек часто изображали виды крепостей, в т. ч. и Кронштадта. Если картинка просвечивала сквозь чай, значит, он был слабозавареным.
88 Пятак (жарг.)
89 Куликать — пить водку (народн.)
90 Галантир — студень, заливное.
91 Отпустить с полным почтением — освободить с формулировкой «оставить в сильном подозрении» (жарг.)
92 Дать резинку — подать руку (жарг.)
93 Таксыр — господин (перс.)
94Прозвище генерал-адъютанта К.П. фон Кауфмана среди местного населения Туркестана.
95 Мандра — еда, провизия (жарг.)
96 Пироги без начинки.
97 Маз — преступный авторитет, руководитель отдельной банды; в иерархии следует сразу за «иваном».
98 «Азбука» — то же, что сейчас означает «понятия»; свод правил поведения в уголовной среде.
99 Лабардан — соленая треска, без головы, хребта и хвоста; до конца 19-го века часто заменяла селедку.
100 Игральные кости (тюремн.).
