Найти в Дзене
Татьяна про семью

Мать мыла тарелки по вечерам ради диплома дочери — а дочь бросила институт на втором курсе и молчала

Столовая. Пар над раковиной. Фартук мокрый до пояса. — Тонь, ты опять до девяти? — Дианке за семестр надо. К пятнице соберу. — Сколько ты уже здесь, Тонь? — Сколько Дианка учится — столько и здесь. Зинаида покачала головой и вышла. Антонина стянула перчатки, достала из сумки папку — перевязанную резинкой, толстую. Восемнадцать справок. Восемнадцать штук. Она не знала, что настоящих из них — только две. Антонина стянула резиновые перчатки и сунула в карман фартука. Пальцы не сразу разогнулись — за четыре часа у раковины они привыкали к одному положению, и каждый вечер приходилось ждать, пока вернётся подвижность. Столовая школы номер семнадцать затихла. Последние кастрюли стояли на сушке, пар поднимался от чистого кафеля, и в этом паре лампы под потолком расплывались жёлтыми пятнами. Где-то в коридоре охранник слушал радио — бубнил прогноз погоды на завтра, и голос диктора звучал так, будто сообщал о чём-то важном, хотя речь шла только о дожде. Из подсобки Антонина достала сумку, а из н

Столовая. Пар над раковиной. Фартук мокрый до пояса.

— Тонь, ты опять до девяти?

— Дианке за семестр надо. К пятнице соберу.

— Сколько ты уже здесь, Тонь?

— Сколько Дианка учится — столько и здесь.

Зинаида покачала головой и вышла. Антонина стянула перчатки, достала из сумки папку — перевязанную резинкой, толстую.

Восемнадцать справок. Восемнадцать штук.

Она не знала, что настоящих из них — только две.

Антонина стянула резиновые перчатки и сунула в карман фартука. Пальцы не сразу разогнулись — за четыре часа у раковины они привыкали к одному положению, и каждый вечер приходилось ждать, пока вернётся подвижность.

Столовая школы номер семнадцать затихла. Последние кастрюли стояли на сушке, пар поднимался от чистого кафеля, и в этом паре лампы под потолком расплывались жёлтыми пятнами. Где-то в коридоре охранник слушал радио — бубнил прогноз погоды на завтра, и голос диктора звучал так, будто сообщал о чём-то важном, хотя речь шла только о дожде.

Из подсобки Антонина достала сумку, а из неё — папку. Картонную, старую, перевязанную канцелярской резинкой. Внутри лежали справки. Восемнадцать штук — по одной за каждый год. Она провела пальцем по верхнему листу и улыбнулась. Дианочка обещала, что эта справка — последняя.

— Тонь, опять до девяти? — Зинаида Павловна, повар дневной смены, заглянула в подсобку. Она пришла за забытым контейнером.

— Сегодня пораньше отпустили, — Антонина спрятала папку обратно. — Воды мало было, полклассов на карантине.

Зинаида Павловна достала контейнер из-за стопки полотенец и посмотрела на Антонину так, как смотрят на человека, которому хотят сказать что-то неприятное, но не решаются.

— Ты бы к врачу сходила. Спина-то как?

— Спина на месте, — Антонина застегнула куртку. — Мне до лета дотянуть. Дианка защитится — и всё, уйду с вечерней.

— Сколько ты уже здесь, Тонь?

Дианка поступила, когда ей было восемнадцать. С тех пор мать и мыла. Сначала казалось — два-три семестра, потом заочное, потом академический, потом снова заочное. Всё тянулось.

— Давно, — сказала Антонина. — Но скоро конец.

Зинаида Павловна промолчала. Контейнер щёлкнул крышкой.

На улице фонарь над чёрным ходом мигал, и тени от мусорных баков прыгали по асфальту. Утром Антонина отработает дневную смену поваром в этой же школе, а вечером снова встанет к раковине. Между сменами — четыре часа. Как раз успеть доехать до дома, переодеться и вернуться.

Но всё это — не зря. На дне сумки лежала папка, а в папке — доказательство. Дианка учится, получит диплом, и ей не придётся мыть чужие тарелки.

***

Наталья позвонила в субботу утром, когда Антонина варила кашу. Телефон загудел на подоконнике, и Антонина сняла кастрюлю с огня одной рукой, а другой взяла трубку. Каша продолжала булькать, хотя плита уже не грела.

— Тонь, ты чего сегодня делаешь?

— Ничего особенного. Кашу варю, вечером на смену.

— Слушай, я вчера в «Галерею» ходила. Ну, торговый центр на Ленинском, знаешь?

Антонина знала, но сама туда не заглядывала. Дорого, да и незачем — одежду она покупала на рынке, а продукты брала в «Пятёрочке» у дома.

— И чего там?

Наталья запнулась. За стеной у соседей включили стиральную машину, и глухой гул пробился сквозь тонкую перегородку.

— Ну ты ж понимаешь, я не специально. Я за курткой ходила, Вадику к зиме надо. И в одном отделе...

— Наташ, говори прямо.

— Я Дианку видела. Она там работает. Продавцом. За прилавком стояла, бейджик на ней.

Антонина поставила кастрюлю на стол. Поставила мимо подставки, прямо на клеёнку. Не заметила.

— Ты, наверное, перепутала. Дианка в будни на занятиях, она же заочно, у них как раз...

— Тонь, я к ней подошла. Поздоровалась. Она меня узнала и... ну, засуетилась. Сказала — подрабатывает между сессиями.

Часы на кухне тикали. Каша на столе остывала, и от неё шёл пар — тонкий, почти прозрачный.

— Между сессиями, — повторила Антонина. — Ну конечно. Деньги-то нужны, стипендия копеечная.

— Тонь, она там не подрабатывала. Она там РАБОТАЛА. Бейджик с именем. Форменная рубашка. Девочка рядом с ней спросила — «Диана Сергеевна, на складе посмотрите?» К подработчикам по отчеству не обращаются.

Антонина сняла резинку с запястья — ту самую, от папки. Надела обратно.

— Наташ, ты не так поняла. У Дианки диплом на носу, зачем ей прилавок?

Наталья на том конце замолчала. Стиральная машина у соседей перешла на отжим, и перегородка задрожала.

— Я просто сказала, что видела, — голос Натальи стал тихим. — Не хотела тебя... Ладно, Тонь. Ладно.

Антонина отключилась и положила телефон на подоконник. Каша стояла на клеёнке. На клеёнке уже проступил белёсый след от горячего дна.

***

В среду Антонина не поехала на вечернюю смену. Вместо этого она села на маршрутку до Ленинского проспекта и нашла «Галерею». Торговый центр гудел музыкой, по эскалаторам поднимались люди с пакетами. Антонина прошла мимо трёх отделов, прежде чем увидела вывеску магазина одежды на втором этаже.

За прилавком стояла девушка лет двадцати пяти. Не Диана. Антонина подождала, купила для вида пару носков и спросила:

— А Диана сегодня работает? Диана Сергеевна?

— Не-а, у неё по графику четверг-пятница-суббота. А вы знакомая?

Антонина спрятала носки в сумку.

— Мать, — ответила она и сама удивилась, как странно это прозвучало. Как будто она предъявила документ, в котором не была уверена.

Девушка улыбнулась:

— А, Дианка про вас рассказывала! Говорила, мама у неё золото, на двух работах пашет.

Антонина вышла из магазина и села на скамейку у фонтана, который не работал. Вместо воды в чаше лежал рекламный буклет, размокший и скрученный. Значит, Наталья не ошиблась. Дианка работала здесь. Не подрабатывала — работала. По графику.

Но это же ничего не значит. Может, и вправду — между сессиями. Заочники так делают. Зарабатывают, учатся. Ничего страшного.

Антонина достала телефон. Набрала Дианку. Гудки тянулись долго — один, второй, пятый. На шестом дочь сняла трубку.

— Мам, привет, я на паре, не могу говорить.

— Дианочка, я тут рядом проезжала, думала заскочить. Ты где, в институте?

— Да, мам, на паре же сказала. Давай вечером созвонимся, ладно?

За её голосом — ничего. Не аудитория. Ни шёпота, ни шороха тетрадей. Тишина квартиры.

— Хорошо, — сказала Антонина. — Вечером.

Она убрала телефон и посмотрела на фонтан. Буклет в чаше лежал лицевой стороной вверх. Реклама курсов английского. «Никогда не поздно начать».

Антонина встала и пошла к выходу. В четверг она придёт сюда снова.

В четверг она стояла на первом этаже, за колонной, и смотрела наверх. Диана вышла к прилавку в девять утра. В форменной рубашке с бейджиком, волосы убраны назад. Разговаривала с покупателем, показывала что-то на вешалке, смеялась. Легко, спокойно. Как человек, который стоит здесь каждый день.

Не как студентка, подрабатывающая между сессиями.

Антонина простояла двадцать минут, купила кофе, которого не хотела, и уехала домой. Спина ныла — утренняя смена в столовой дала о себе знать. Четыре часа на ногах, кастрюли, раздача, а потом ещё стоять у колонны, как дура, и подглядывать за собственной дочерью.

Дома она открыла папку. Достала последнюю справку — за текущий год. «Подтверждение оплаты обучения, заочная форма». Печать. Подпись. Номер квитанции. Всё как всегда. Всё как последние восемнадцать штук.

Антонина положила справку обратно и натянула резинку. Пришла следующая мысль — ненужная, лишняя, от которой хотелось отмахнуться. Если Дианка работает каждый четверг с девяти утра — когда у неё пары?

В пятницу вечером Антонина собрала конверт с деньгами. Тридцать две тысячи — за «семестр». Откладывала три месяца, каждую вечернюю смену. Позвонила Диане.

— Дианочка, я завтра к тебе заеду. Деньги за семестр привезу, и пирогов напекла, с капустой.

— Мам, ну зачем ты тащишься через весь город? Я бы сама заехала.

— Я хочу тебя увидеть. Давно не была.

Пауза. В трубке зашуршало — Диана прикрыла микрофон.

— Ладно, мам. Только после двух, утром я... занята.

— Договорились.

Антонина приехала в одиннадцать.

Дверь открыла Диана. В халате, с мокрыми волосами, босиком. Суббота, одиннадцать утра, а она — дома. Не в институте, не на подработке. Дома.

— Мам? Мы же в два...

— Раньше освободилась, — Антонина протянула пакет с пирогами. — Ничего?

Диана взяла пакет. Не заглянула внутрь. Поставила на тумбочку у двери — туда же, куда ставила всё, что мать привозила.

— Заходи. Только у меня не убрано...

Квартира была чистой. Новый диван, телевизор на стене — тонкий, дорогой. На кухне кофемашина. Антонина прошла в комнату и остановилась. На полке, где раньше стояли учебники, теперь стояли свечи и фоторамка с Дианой и Кириллом.

— Учебники куда дела?

Диана не сразу ответила. Кирилл сидел на диване в наушниках и листал телефон.

— В кладовку убрала, — Диана прошла мимо матери на кухню. — Чай будешь?

— А зачем убрала? Тебе же читать, курсовые писать...

— Мам, у нас электронные давно. Всё в компьютере.

Антонина села на стул у окна. Достала конверт из сумки.

— Вот. За семестр. Тридцать две, как договаривались.

Диана вышла из кухни с чашкой. Увидела конверт. Забрала — быстро, одним движением, как привычную вещь. Положила в ящик комода, не пересчитав и не заглянув внутрь.

— Спасибо, мам. Ты бы лучше себе что-нибудь купила, правда. Сапоги у тебя разваливаются.

— Мне до лета хватит. Вот защитишься...

— Мам, — Диана перебила. — Хватит про защиту. Я тебе говорю — скоро. Не дави.

Антонина посмотрела на Кирилла. Он сидел в тех же наушниках, но экран телефона погас. Не листал. Слушал?

— Кирилл, а ты как? Работа?

Кирилл снял один наушник.

— Нормально, Тонь. Всё хорошо.

— Дианке хоть помогаешь? С учёбой-то?

Кирилл надел наушник обратно. Диана из кухни крикнула:

— Мам, он в учёбе не разбирается, хватит его мучить.

Антонина допила чай. Пироги так и стояли на тумбочке — в пакете, нетронутые. Она обулась, застегнула куртку. Диана вышла проводить.

— Спасибо, мам. За деньги. И за пирожки.

Дверь закрылась. В подъезде пахло сыростью. Антонина спустилась на один пролёт и остановилась. Из-за двери Дианиной квартиры — ничего. Ни звука. Ни шагов к пакету с пирогами.

Антонина спустилась вниз и вышла на улицу. До вечерней смены оставалось три часа.

В понедельник Антонина позвонила дочери во время обеденного перерыва. В столовой было пусто — дети разошлись, и только вытяжка гудела ровно, перемалывая запах варёной картошки.

— Дианочка, я хотела спросить. У тебя когда следующая сессия?

— В июне, мам. Как обычно.

— А что сдаёшь?

Пауза. Секунда. Две.

— Мам, ну ты чего? Я тебе рассказывала. Менеджмент и... маркетинг. Мам, я на работе, давай потом.

— На какой работе?

— В смысле? Я подрабатываю, ты знаешь.

— Где подрабатываешь?

Диана фыркнула в трубку.

— Мам, ты допрос устраиваешь? Я тебе сто раз говорила — в магазине помогаю подруге. Мам, у меня клиент, всё, целую.

Гудки. Антонина положила телефон на стол рядом с подносом. На подносе — тарелка с остатками каши, которую никто не доел. Антонина смотрела на эту тарелку и думала о том, что дочь ни разу за восемнадцать разговоров не назвала ни одного предмета по учёбе. Ни разу не пожаловалась на преподавателя. Ни разу не попросила помочь с курсовой — даже просто распечатать что-нибудь.

Наталья нашла её после вечерней смены, на остановке. Подошла, села рядом на скамейку. Антонина ничего не сказала — Наталья сама начала.

— Я всю неделю думала, говорить или нет. Решила — скажу, потому что ты сама всё равно... Тонь, я тебе не всё рассказала тогда.

— Что ещё?

— Когда я к Дианке подошла в магазине, она растерялась. И сказала — «тётя Наташ, только маме не говорите, она расстроится, что я подрабатываю вместо учёбы». А потом девочка, которая рядом с ней работала, сказала — «Диан, ты же тут три года, какая подработка?»

Антонина смотрела на дорогу. Автобус проехал мимо, обдал скамейку мелким дождём из-под колёс.

— Три года? — переспросила она.

— Тонь, может, ещё дольше. Три года — это девочка сказала. Столько она её знает.

Антонина встала. Автобус подъехал — её, двадцать седьмой. Наталья поднялась следом.

— Ты куда?

— Домой. Завтра утренняя смена.

— Тонь, подожди. Ты как?

— Нормально. Дианка подрабатывает. Студенты так делают.

Наталья взяла её за рукав.

— Тонь, какая студентка? Она там продавец. На полную ставку. Уже не первый год. Разве студентки так работают?

Антонина освободила рукав.

— Не знаю, как студентки работают. Я сама не училась — мне откуда знать? Может, и так.

Она села в автобус. Наталья осталась на остановке, маленькая, в очках, с поднятым капюшоном. Двери закрылись.

В автобусе было пусто — девять вечера, все уже дома. Антонина села у окна и достала из сумки папку. Восемнадцать справок. Резинка. На каждой — печать, подпись, номер. На каждой — «подтверждение оплаты за обучение».

Антонина пересчитала. Первая — за две тысячи шестой. Последняя — за этот. Бумага пожелтела, но шрифт и печать не менялись — как будто все восемнадцать листов напечатали за один день.

За восемнадцать справок бумага должна была измениться. Институт менял бланки, логотип, реквизиты. Даже школьная столовая за эти годы трижды переоформляла документы.

А у Дианки — всё одинаковое. Как под копирку.

Автобус остановился. Антонина убрала папку и вышла. До дома — два квартала. Спина ныла. Завтра — снова кастрюли с шести утра, а вечером — снова раковина.

В среду Антонина не пошла на вечернюю смену. Вместо этого она надела чистую кофту — ту, которая без пятен от хлорки — и поехала к институту. К тому самому, где Дианка якобы училась все эти годы.

Здание стояло на улице Тимирязева, четырёхэтажное, с вывеской и флагами. Антонина зашла через центральный вход. Охранник за стойкой поднял голову.

— Вы к кому?

— Мне бы в деканат. По поводу дочери.

— Какой факультет?

Антонина назвала — менеджмент, заочное отделение. Охранник набрал номер, поговорил, повесил трубку.

— Третий этаж, кабинет триста двенадцать. Секретарь примет.

Секретарь — женщина лет сорока с короткой стрижкой — нашла папку за минуту.

— Фамилия?

— Калинина. Диана Сергеевна. Заочное, менеджмент.

Женщина перелистнула несколько страниц. Потом ещё. Закрыла папку, открыла другую — тоньше, с красной наклейкой.

— Калинина Диана Сергеевна, поступление — две тысячи шестой. Отчислена в две тысячи восьмом за академическую неуспеваемость. Второй курс.

За окном деканата кто-то из студентов засмеялся в коридоре. Смех прокатился и стих, и Антонина услышала, как щёлкнула в замке дверь кабинета напротив.

— Шестнадцать лет назад, — сказала секретарь, глядя в папку. — С тех пор не восстанавливалась. Заявлений не было.

Антонина стояла у стола. Не села — хотя стул был рядом. Не спросила ничего — хотя вопросов было столько, что они перекрывали друг друга и не давали ни одному прозвучать.

— С вами всё хорошо? — спросила секретарь.

— Да, — ответила Антонина, хотя это было не так.

Она вышла из деканата и дошла до стены. Прислонилась плечом, потому что иначе не могла стоять. Мимо прошли студенты — молодые, с рюкзаками, с телефонами. Кто-то из них был ровесником той Дианки, которая когда-то поступала сюда и ходила на занятия. Два курса. Потом — всё.

Шестнадцать из тех бумажек в папке были ненастоящими. Шестнадцать. Каждый год — справка. Каждый год — конверт с деньгами. Каждый год — «спасибо, мам».

***

Антонина приехала к Диане без звонка. Было три часа дня, четверг. Диана должна была быть на работе — в магазине, который был не подработкой, а работой. Но Антонина позвонила в дверь, и Диана открыла. В домашнем, с кофе в руке. Значит, сегодня — выходной. Или больничный. Или ничего — просто дома.

— Мам? — Диана отступила на шаг. — Ты чего без звонка?

Антонина зашла. В прихожей сняла обувь — привычка, хотя дочь никогда не просила разуваться. На кухне гудела кофемашина. Кирилл стоял у холодильника и наливал себе сок. Увидел Антонину — и не удивился. Просто не удивился.

— Привет, Тонь, — сказал он и вышел в комнату.

Антонина достала из сумки папку. Перевязанную резинкой. Положила на стол — между кофемашиной и вазой с фруктами. Виноград в вазе лежал красивый, тёмный, дорогой.

Диана посмотрела на папку. Она не перестала улыбаться, но поставила чашку на стол обеими руками — аккуратно, точно.

— Мам, что это?

— Справки. Все восемнадцать.

— Ну и? — Диана потянулась за папкой, но Антонина не убрала руку с резинки.

— Я была в институте. В деканате. Сегодня.

Кофемашина зашумела и выплюнула последние капли в чашку. Капли упали на поддон, и одна скатилась на столешницу — маленькая, тёмная, как точка в конце предложения.

Диана не ответила сразу. Она отошла к окну, повернулась спиной, потом повернулась обратно. Руки убрала в карманы халата.

— И что тебе там сказали?

— Что ты отчислена. На втором курсе. Шестнадцать лет назад.

В комнате Кирилл переключил канал. Один, другой, третий — как будто искал что-то, хотя ничего не искал.

— Мам, послушай...

— Я послушаю. Говори.

Диана вытащила руки из карманов.

— Я хотела сказать. Давно хотела. Просто... не знала как. Мне было двадцать, мам. Мне было двадцать, я завалила сессию, меня отчислили, а ты — ты так радовалась, каждый раз звонила, спрашивала — ну как, доченька, учишься? — и я не смогла.

— Не смогла — что?

— Сказать. Что завалила. Что отчислили. Я думала — через месяц скажу. Потом через полгода. Потом ты прислала деньги, и я...

— Взяла.

— Да. Взяла. Мне нечем было платить за комнату, мам, я только устроилась, копейки получала. А потом стало поздно, и я уже не могла...

— Восемнадцать раз не могла?

Диана отвернулась к окну и тут же повернулась обратно.

— Я знаю, как это выглядит.

— Как это выглядит, — повторила Антонина. Не вопрос. Утверждение. — Это выглядит так: я восемнадцать лет мыла тарелки по вечерам. Спину сорвала. Сапоги не покупала. Мяса не брала — дорого. А ты... ты стояла за прилавком, получала зарплату и каждый год присылала мне бумажку с липовой печатью.

— Мам, я не на разгул тратила! Я на жизнь! Я снимала, платила, работала!

— Я тоже работала, Диана. Две смены. Каждый день. Ради бумажки, которую ты рисовала на принтере.

Диана повернулась к комнате.

— Кирилл!

Кирилл появился в дверях кухни. Пульт от телевизора в руке. Стоял, не заходил.

— Скажи ей! Скажи, что я хотела признаться, что мы оба...

Кирилл переложил пульт из одной руки в другую.

— Тонь, она правда хотела...

— Ты знал? — спросила Антонина.

Кирилл не ответил. Отвёл глаза на кофемашину, потом на пол.

— Давно знал?

— Тонь, это не моя история, я...

— Ты мне в глаза смотрел. Каждый раз, когда я приезжала. Пироги ел. «Всё хорошо, Тонь». Ты знал, что она не учится, и молчал. Тебе тоже было удобно?

Кирилл сделал шаг назад.

— Я ей говорил — скажи маме. Она не слушала.

— Но деньги-то вы брали вместе, — Антонина посмотрела на Диану. — Тридцать две тысячи каждый семестр. На двоих хватало?

— Мам, это жестоко, — голос Дианы стал выше. — Я не воровала! Ты сама присылала!

— Потому что думала — на учёбу. Потому что ты ВРАЛА, что на учёбу.

— Я была ребёнком!

— Тебе тридцать шесть, Диана.

Антонина сняла резинку с папки. Вытащила верхнюю справку — последнюю, за этот год. Положила перед Дианой.

— Это ты рисовала?

Диана не ответила.

— А эту? — Антонина вытащила вторую. И третью. Клала их на стол одну за другой, и бумаги ложились в ряд, как карты в пасьянсе.

— Мам, хватит.

— Нет, не хватит. Я хочу знать — эту тоже? И эту? Каждый год — новая бумажка. Каждый год — мне в лицо.

Пятнадцатая справка легла на стол. Шестнадцатая. Бумага занимала весь стол, ложилась поверх виноградин, поверх салфетницы.

— Мам, я понимаю, что ты...

— Тридцать две тысячи. Дважды в год. Восемнадцать раз. Посчитай, Диана. Я не считала — для тебя не считают. Но сейчас посчитай. Вслух.

Диана молчала. Кирилл ушёл обратно в комнату. Телевизор заработал — тихо, на минимуме, как фон.

Антонина собрала справки ровно, без спешки. Натянула резинку.

— Я ухожу.

— Мам, подожди. Давай поговорим нормально, давай я всё объясню...

— Ты восемнадцать раз объясняла. Хватит.

Антонина обулась. Папку убрала в сумку. Она стояла в прихожей, и было в ней что-то от той двадцатилетней девочки, которая когда-то не смогла сказать правду. Только теперь девочке было тридцать шесть, и за спиной — кофемашина, виноград и муж в наушниках.

Антонина открыла дверь.

— Мам!

Дверь закрылась.

***

Диана стояла в прихожей и слушала, как мать спускается по лестнице. Шаги тяжёлые, неровные — на правую ногу мать наступала осторожнее, берегла спину. Потом шаги стихли, хлопнула подъездная дверь.

Кирилл вышел из комнаты и остановился в дверях, придерживая косяк.

— Ну что? — спросил он.

— Что — что? — Диана прошла на кухню. Справки на столе, виноград сдвинут, кофе остыл.

— Она вернётся?

— Конечно, вернётся. Она всегда возвращается. Покричит и вернётся.

Кирилл сел на стул. Тот самый, на котором десять минут назад сидела Антонина.

— Может, позвонить ей? Извиниться?

Диана открыла холодильник, достала воду, налила в стакан. Отпила.

— Кирилл, не начинай. Не надо сейчас.

— Дин, она выглядела... плохо. Я не видел её такой.

— Она расстроилась. Я понимаю. Но она мать, Кирилл. Она меня любит. Через неделю позвонит сама.

Кирилл посмотрел на стол, на справки, которые Антонина не забрала. Нет — забрала. В папке. Он перевёл взгляд на стул, где лежала салфетка, которой Антонина вытирала руки. Руки красные, с трещинами на костяшках — от хлорки, от горячей воды, от посудомойки. Он видел эти руки каждый раз, когда она приезжала, и каждый раз отворачивался.

— Дин, — сказал он.

— Кирилл, я сказала — не сейчас.

— Нет, подожди. Она на двух работах. Из-за тебя. Ей пятьдесят шесть, и у неё спина не разгибается. Может...

— Может — что? — Диана поставила стакан. — Может, мне надо было в двадцать ей сказать — мам, меня выгнали, я дура, прости? И что бы она сделала? Она бы сломалась. Она ради меня жила, Кирилл. РАДИ МЕНЯ. Если бы я ей сказала тогда — она бы...

— Она бы перестала мыть тарелки по вечерам. И, может, спина была бы целая.

Кофемашина отключилась, холодильник перестал гудеть — и стал слышен только звук машины на парковке за окном. Кто-то хлопнул багажником.

— Я ей позвоню, — сказала Диана. — Завтра. Сегодня пусть остынет.

Кирилл встал. Подошёл к раковине, открыл воду. Вымыл чашку — ту, из которой Антонина пила чай. Вымыл тщательно, как будто это имело значение. Поставил на сушку.

— Ты ведь понимаешь, что деньги надо вернуть? — спросил он, не оборачиваясь.

— Какие деньги?

— Все. Которые она присылала. Все до копейки.

Диана подошла к столу. Собрала виноградины, которые скатились с вазы. Положила обратно. Одна виноградина была раздавлена — Антонина положила на неё справку, и бумага придавила.

— Кирилл, это невозможно. Это... сколько? Я даже не считала.

— Она тоже не считала. Для тебя не считают.

Диана повернулась к нему.

— Хватит повторять за ней. Ты сам-то что делал все эти годы? Знал — и молчал. Так что не надо мне тут.

Кирилл закрыл воду. Постоял у раковины. Потом вытер руки полотенцем, повесил его на крючок и прошёл в комнату. Сел на диван. Взял пульт.

На столе остался стакан с водой и пятно от кофе, которое никто не вытер. Где-то внизу, за пять этажей, Антонина шла к остановке — папка в сумке, резинка на запястье, и спина, которая не разогнётся до утра.

— Мне некому звонить, кроме неё, — сказала Диана вслух, но негромко, чтобы Кирилл не услышал.

Потом взяла телефон. Открыла контакт матери. Долго смотрела на экран.

Закрыла. Положила телефон на стол. Экраном вниз.

— Кирилл, — позвала она. — Будешь ужинать?

— Буду, — ответил он из комнаты. — Закажи что-нибудь.

Диана открыла приложение доставки. На экране — пицца, роллы, бургеры. Тридцать две тысячи — половина стоимости курса, который она никогда не закончила. Столько же, сколько мать зарабатывала за месяц на посудомойке. Антонина отдавала это дважды в год и не покупала себе сапоги.

Диана выбрала пиццу за тысячу двести и нажала «заказать».

Если эта история задела — подпишитесь, чтобы не потерять 🔥

Сейчас читают: