Веранда. Градусник за стеклом — тридцать два. Внучка в толстовке до костяшек.
— Бабушк, мне нормально.
— В такую жару?
— Мода такая.
Алевтина промолчала. Поставила окрошку. Девочка потянулась за хлебом — и рукав съехал. Три сантиметра кожи. Четыре параллельных полоски.
Алевтина досчитала до четырёх. Отвернулась к плите. Выключила конфорку, на которой ничего не стояло.
Она не позвонила дочери. Не в тот день.
Алевтина поставила на стол миску с окрошкой и позвала:
— Даш, обедать.
Тишина за занавеской. На веранде скрипнула половица, зашуршало что-то, потом шаги — тяжёлые для четырнадцати, будто девочка несла на себе больше, чем весила сама.
Даша вошла в кухню в толстовке с капюшоном. Рукава натянуты до костяшек. На улице было тридцать два, термометр за окном показывал это с начала июня, и Алевтина смотрела на эти рукава и молчала.
Три дня.
— Жарко, — сказала Алевтина, наливая квас. — Может, переоденешься? У меня есть футболки.
Даша дёрнула рукав ниже, так быстро, что ткань задела ложку, и та звякнула о миску.
— Мне нормально.
За забором соседский Барбос лаял на проезжающий грузовик — размеренно, без злости, просто потому что больше некому. Алевтина села напротив. Окрошка стояла между ними нетронутая, и огуречный запах мешался с запахом нагретого дерева.
Даша потянулась за хлебом. Рукав съехал на три сантиметра — не больше. Но Алевтине хватило. Четыре красные полоски на внутренней стороне предплечья. Две бледнее, старые. Две яркие, свежие. Ровные, параллельные, на одинаковом расстоянии друг от друга — не случайные царапины от кошки и не ссадины с велосипеда.
Алевтина отвернулась к плите. Досчитала до четырёх. Выключила конфорку, на которой ничего не стояло.
Тридцать лет в приёмном покое. Сотни перевязок, сотни бинтов, сотни каталок. Она знала, как выглядят раны, которые человек наносит себе. Как врач читает рентген — по одному взгляду.
— Вкусно? — спросила она, не оборачиваясь.
Даша не ответила. Ложка звякнула раз, другой. Потом замерла.
Когда Алевтина обернулась, миска была пуста. Даша ушла на веранду, и оттуда доносился стук клавиш по экрану телефона — быстрый, непрерывный, как пульс.
***
На следующее утро Алевтина достала из сарая вторые перчатки и положила их на крыльцо рядом со своими.
— Поможешь с помидорами?
Даша стояла в дверном проёме, всё в той же толстовке. Щурилась от солнца. Резинка для волос крутилась на запястье — Даша наматывала её и сматывала, наматывала и сматывала, и Алевтина не торопила.
— Ладно.
Они вышли на огород. Земля была тёплая, мягкая после утреннего полива, и от грядок шёл густой запах ботвы — горький, живой. Алевтина работала молча. Показывала, какие листья убирать, как подвязывать, где подкопать. Даша повторяла. Сначала неуклюже — вырывала с корнем, когда нужно было только прищипнуть.
— Вот так, — Алевтина поправила её движение. — Не тяни. Отщипни.
— Я же не знаю, — огрызнулась Даша, но не ушла.
Алевтина подвинула ведро ближе к ней, и на секунду их руки оказались рядом — загорелая, с въевшейся землёй под ногтями, и бледная, спрятанная в ткань по самые пальцы.
— Мама говорит, у тебя тут скукотища, — сказала Даша, выдёргивая сорняк.
— А ты как считаешь?
Даша пожала плечами. Потом выпрямилась и посмотрела вдоль грядок, на забор, на яблоню, на крышу соседского дома, откуда торчала антенна, похожая на засохшее дерево.
— Тихо тут, — сказала она. — Просто... тихо.
Это было первое предложение длиннее двух слов, которое Даша произнесла за четыре дня, не огрызнувшись. Алевтина продолжала полоть, не поднимая головы, чтобы девочка не увидела её лица.
В обед Даша съела две тарелки супа и попросила добавки. Алевтина налила и отвернулась к раковине. Прижала ладони к тёплому боку чайника, будто грелась, хотя было за тридцать.
Вечером, когда стемнело и комары загнали обеих на веранду, Алевтина услышала сквозь тонкую стенку, как Даша набирает что-то в телефоне. Потом — глухой звук, будто лицо уткнулось в подушку. И после — ничего, что было хуже любого крика.
Алевтина взяла садовые ножницы со стола. Повертела в руках и положила обратно. Утром собралась в посёлок — нужно было в аптеку.
***
Аптека была через три дома от автобусной остановки, маленькая, с зелёным крестом на вывеске, который не горел уже второе лето. Фармацевт — молодая женщина с косой через плечо — подняла голову от кроссворда.
— Перекись водорода и бинт стерильный, — сказала Алевтина. — И... зубную пасту. Любую.
Фармацевт достала с полки перекись, бинт, поставила на стойку. Потом протянула пасту.
— Что-нибудь ещё?
— Нет.
Алевтина расплатилась и убрала пакет в сумку, но фармацевт смотрела на неё чуть дольше, чем следовало — профессиональный взгляд, оценивающий, будто привыкла читать по покупкам. Перекись и бинт для пожилой женщины — ничего странного. Но Алевтина знала этот взгляд сама, потому что всю жизнь в приёмном посылала его другим.
Она вышла. На автобусной остановке сидел мальчик лет десяти и ел мороженое, и капли падали на асфальт, и никто его не звал домой, и ему было всё равно.
Алевтина достала телефон. Маленький, кнопочный — Ольга каждый раз морщилась, когда видела его. «Мам, купи нормальный, с этим невозможно», — говорила она, хотя звонила на него раз в две недели, и этого хватало.
Набрала номер.
— Оля.
— Мам, привет, что случилось? — В трубке щёлкнуло, как будто дочь переключала что-то на экране, не отрываясь.
— Как у вас?
— Нормально. Отдыхаем. Даша не мешает?
Не мешает. Алевтина сжала телефон.
— Оль, я хотела спросить. У Даши в школе всё было в порядке? Перед каникулами?
— В смысле? — Голос стал резче. — Мам, что опять?
— Ничего. Просто... она всё время в длинном ходит. В такую жару.
Пауза. Потом щелчок — Ольга переключила что-то.
— Мам, это мода. У них сейчас все так ходят. Оверсайз, длинные рукава, я не знаю, как это называется. Не выдумывай.
— Оля, я не про моду.
— А про что?
Алевтина стояла у аптеки с пакетом в руке, и в пакете лежали перекись и бинт, и она не знала, как сказать дочери то, что знала наверняка.
— Мне кажется... ей нужно к кому-то поговорить. К специалисту.
— К какому специалисту? — Ольга засмеялась, коротко, будто отмахнулась. — Мам, ты начиталась чего-то. Она нормальный подросток. Все в этом возрасте такие — хмурые, в телефоне, в капюшоне. Не делай из неё больную.
— Я не делаю. Я медсестрой всю жизнь...
— Мам, это было сто лет назад. Ты в поликлинике бабушек лечила, а не подростков. Не лезь, а? Мы сами разберёмся.
Связь не оборвалась — Ольга не бросила трубку. Она просто замолчала и ждала, пока мать скажет «ладно». И Алевтина сказала.
— Ладно.
Убрала телефон в карман и постояла у аптеки. На остановке мальчик доел мороженое и ушёл, и пятно от капель уже высохло на раскалённом асфальте.
Вечером Алевтина достала перекись из пакета. Поставила на полку в ванной, за зеркалом, где Даша не увидит. Бинт положила рядом. Зубную пасту — на раковину.
***
Той ночью Алевтина не спала.
Лежала в комнате, где пахло старым шкафом и сухой лавандой, которую сама же повесила над дверью ещё в мае, и слушала. Через стенку — ни звука. Ни шороха.
Алевтина встала. Прошла по коридору до веранды, босиком, чтобы половицы не скрипнули. Дверь была приоткрыта. В щель было видно: Даша лежит на диване, одеяло до подбородка, глаза закрыты. Телефон — на полу, экраном вниз. Правая рука свесилась с дивана, без бинта, с четырьмя полосками, которые в полутьме казались тёмными.
Алевтина простояла в дверях, пока не начали мёрзнуть ноги.
Утром, когда Даша вышла к завтраку, Алевтина уже нарезала хлеб и разложила творог по тарелкам.
— Бабушк, а ты чего такая? — Даша стояла в дверях, щурясь. — Как будто не спала.
— Не спала, — сказала Алевтина. — Комары.
— Закрой окно.
— Душно будет.
Даша села. Потянулась за творогом, и рукав съехал — она дёрнула обратно, привычно, быстро, как дёргают занавеску, когда за окном стоит кто-то чужой.
— Даш, — Алевтина села напротив, — я хочу тебя попросить. Не ругаться. Просто попросить.
Даша замерла с ложкой.
— Если тебе... плохо. Если ты делаешь то, что я думаю. Ты можешь мне сказать. Я не побегу к маме, не потащу к врачу. Просто скажи.
— Я не...
— Даш. Я видела.
Ложка легла на стол. Творог остался нетронутым. За окном пролетел шмель — гудел так, будто волок что-то тяжёлое.
— Когда? — спросила Даша.
— В первый день. За обедом. Рукав съехал.
Даша смотрела на стол. Потом — на бабушку. Потом снова на стол.
— И ты... три дня молчала?
— Ждала, пока ты сама.
— А если бы не сама?
— Спросила бы. Как сейчас.
Даша встала. Отошла к окну. Стояла спиной, и толстовка висела на ней, как на вешалке.
— Мне плохо, бабушк. — Голос тихий. — Мне в школе плохо. Дома плохо. Везде.
— Давно?
— С осени. С сентября. Когда перешла в новый класс.
Алевтина не задавала вопросов — кто обижает, что случилось, почему не рассказала. Не потому что не хотела знать. Потому что знала: если сейчас начать допрос, Даша закроется, как раковина, в которую ткнули пальцем.
— Я слышу, — сказала Алевтина.
— Маме не рассказывай, — повторила Даша, и в голосе было то же, что в голосе женщин, которые приходили в приёмный с синяками и просили: «Запишите — упала». То же «пожалуйста», и та же безнадёжность.
— Даш, я должна подумать. Дай мне один день.
Даша обернулась.
— Один день, — повторила Алевтина. — Не вру и не тяну. Один день — и скажу тебе, что решила. Без обмана.
Даша смотрела на неё. Потом кивнула — не как ребёнок, а как взрослый, с которым заключили договор. И вышла на веранду, и половица скрипнула, и дверь прикрылась.
Алевтина осталась за столом. Творог на тарелке подсох, и муха ходила по краю, и часы тикали. Всю жизнь в приёмном покое — и всё равно не знала, как поступить.
Когда она забирала тарелки, с полки упала пачка чая. Алевтина наклонилась, подняла — и увидела на нижней полке, за банками, лезвие. Канцелярское, тонкое, для резки бумаги. Даша привезла в сумке.
Алевтина взяла лезвие. Завернула в салфетку. Убрала в свой шкаф, на верхнюю полку, куда Даша не достанет.
Потом Алевтина села на крыльцо и набрала соседку, Зинаиду Петровну, которая приходила раз в неделю за молоком и умела искать в телефоне.
— Зин, мне нужна помощь. Найди мне в интернете, что делать, если подросток... — Алевтина замолчала. — Если подросток себя режет.
Пауза.
— Тина, — сказала Зинаида, — это про Дашу?
— Найди мне телефон. Специалиста. Который работает с такими детьми.
Зинаида нашла за десять минут. Продиктовала номер. Алевтина записала на обороте чека из аптеки, и цифры легли ровно, как показания прибора.
Она не позвонила по этому номеру. Не потому что не хотела — потому что сначала нужно было попробовать родителей. Их ребёнок. Их решение. Так правильно.
***
Прошла неделя. Даша ела, помогала в огороде, иногда даже разговаривала — не подолгу, не о важном, но всё равно. О школе — «нормально». О подругах — «нету». О телефоне — «не твоё дело, бабушк», но без злости, скорее по привычке, как дверь закрывают не на замок, а просто прикрывают.
Алевтина не спрашивала про рукава. Не заглядывала, не проверяла, не подлавливала. Просто однажды, когда Даша мыла руки после огорода и закатала рукава до локтей — сама, при бабушке, не дёрнувшись — Алевтина увидела: свежих не было. Те четыре полоски побледнели.
Алевтина поставила чайник и прижала ладони к его тёплому боку — привычка, которая появилась в этот приезд.
В тот вечер они сидели на веранде. Даша — с телефоном, Алевтина — с газетой, которую не читала. За окном стрекотали сверчки, и воздух пах скошенной травой, и было так тихо, что слышно было, как где-то далеко, на соседней улице, хлопнула калитка.
— Бабушк, — сказала Даша, не отрывая глаз от экрана.
— М?
— А ты когда медсестрой работала... тебе страшно было?
Алевтина опустила газету.
— Бывало.
— А когда больше всего?
Алевтина посмотрела на неё. Даша не смотрела в ответ — уткнулась в телефон, но экран не двигался, пальцы замерли, и резинка на запястье была натянута, как струна.
— Когда видела то, что нельзя развидеть, — сказала Алевтина. — И знала, что если промолчу — будет хуже.
Даша не ответила. Убрала телефон. Повернулась к стене.
— Спокойной ночи, бабушк.
— Спокойной ночи.
Алевтина сидела на веранде до темноты. За стеной было тихо, и в этой тишине не было ни стука клавиш, ни приглушённого плача. Просто покой.
Может, всё обойдётся. Может, этого достаточно — тепло, огород, окрошка, молчание без осуждения. Может, не нужно никому звонить, ничего объяснять. Оля права — она старая, она не разбирается, какая разница, что она видела в приёмном, там были взрослые, а тут — ребёнок, и с ребёнком всё по-другому.
Три дня после этого Алевтина почти поверила.
На четвёртый Даша не вышла к завтраку. Алевтина постучала. Тишина. Открыла дверь. Даша сидела на кровати, обхватив колени. Рукава толстовки натянуты. Резинка для волос — на полу, разорванная.
— Не смотри, — сказала Даша.
Алевтина села рядом. Не тронула. Не обняла. Просто села и ждала.
— Даш.
Даша прижалась к изголовью.
— Я не буду ругать.
За окном запел петух у соседей — нелепо, посреди утра, как будто перепутал время.
— Покажи, — сказала Алевтина тихо. — Пожалуйста.
Даша закатала рукав. Не левый, с которого Алевтина видела порезы. Правый.
Три свежих. Глубже, чем те, первые. Тёмно-красные, с запёкшимися краями. Одна — длиннее, от запястья до середины предплечья.
Алевтина встала, принесла перекись и бинт из-за зеркала. Вскрыла упаковку. Привычка наработанная — делать точно, когда страшно.
— Будет щипать, — предупредила она, и Даша кивнула, как кивают дети, которые уже всё знают про боль.
Алевтина обработала ранки. Наложила бинт. Аккуратно, ровно, как учили — виток к витку, не туго, не слабо.
— Бабушк.
— Что.
— Только не рассказывай маме.
Алевтина замерла. Бинт в руке, конец не закреплён, и белая полоса свисала, как недописанное предложение.
— Она скажет, что я ненормальная, — сказала Даша. Голос ровный, как будто репетировала. — Она отведёт к врачу, и врач будет спрашивать, и потом мне дадут таблетки, и в школе все узнают, и...
— Даш.
— Пожалуйста. Ты единственная, кому я... — Она не закончила. Закрепила бинт сама, одним движением, привычным, как будто делала это не в первый раз. И не во второй.
Алевтина закрепила конец бинта. Ей четырнадцать. Бинтуется сама. Знает, как. Давно знает.
— Я не расскажу, — сказала Алевтина.
Даша выдохнула.
— Но я должна позвонить твоим родителям. Не про порезы. Про то, что тебе нужна помощь.
— Это одно и то же!
— Нет. Я скажу, что ты грустная. Что тебе нужно поговорить с кем-то. Без подробностей.
Даша смотрела на неё — прямо, без щита, без капюшона, без привычного «мне нормально». И в этом взгляде было то, чего Алевтина боялась больше всего: доверие. Хрупкое, как тот бинт, и такое же тонкое.
— Они не послушают, — сказала Даша.
— Я попробую.
***
Алевтина позвонила на следующее утро. Даша была в огороде — поливала помидоры из лейки, и вода вытекала тонкой струйкой, и ботва качалась.
— Оля, это про Дашу. Я серьёзно.
— Мам, если опять про рукава...
— У Даши на руках порезы. Свежие. Ей нужна помощь.
Тишина. Алевтина слышала, как в трубке тикают секунды — или это часы на стене, она не могла разобрать.
— Мам, — Ольга заговорила тем голосом, которым разговаривают с детьми или с очень старыми людьми, — ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? У Даши порезы? Ты уверена, что это не царапины от кота?
— У меня нет кота.
— Ну от кустов. От забора. Мам, дети бегают, падают...
— Оля, — Алевтина прижала телефон к уху, — я всю жизнь смотрела на раны. Четыре параллельные полоски на внутренней стороне предплечья — это не кусты и не забор. Ей нужно к психологу.
— К психологу?! — Голос Ольги подпрыгнул. — Мам, ты ей голову морочишь! Она нормальная девочка! Это ты из неё больную делаешь! Может, это у тебя с головой, а не у неё — тебе семьдесят один, мам, тебе пора к своему врачу, а не Дашу по специалистам таскать!
Алевтина стояла у окна. За стеклом Даша поливала помидоры, и рукава толстовки были мокрые от воды, но она не закатывала их, и бинт на правой руке промок насквозь, но Даша не замечала.
— Оля, приедь и посмотри сама.
— Нам некогда ехать из-за твоих фантазий! У Максима отпуск, мы собираемся... Слушай, мам, я тебя очень прошу — не доставай ребёнка. Ей четырнадцать. Она и так нас достала за весь год. Мы тебе её отдали, чтобы отдохнуть, а ты устраиваешь... — Ольга выдохнула. — Всё, мам. Не звони с этим больше.
Связь оборвалась.
Алевтина опустила телефон. Через стекло было видно, как Даша поставила лейку и подняла голову — посмотрела на окно кухни, будто почувствовала.
Алевтина отступила от окна.
Вечером она попробовала ещё раз. Написала сообщение Максиму — буквы подбирала по кнопкам, по одной, и на одно предложение ушло пять минут. «Максим, пожалуйста, приедь. Мне нужно показать тебе кое-что. Это важно. Речь о Даше.»
Ответ пришёл через час. «Алевтина Павловна, мы с Олей в курсе. Не переживайте. Всё нормально с ребёнком.»
Алевтина перечитала сообщение. «Мы с Олей в курсе.» В курсе — чего? Что их дочь режет себе руки? Или в курсе, что бабушка «выдумывает»?
Она сидела на кухне до полуночи. Садовые ножницы лежали на столе, и она их не трогала. За стенкой Даша спала — или не спала, но было тихо.
Когда она набрала Ольгу на следующее утро, Ольга взяла не сразу.
— Мам, я же просила.
— Оль, послушай. Я сфотографировала аптечку — там перекись и бинт. Я покупала это для Даши. Попроси Макса, пусть приедет, я покажу.
— Ты фотографируешь?! — Голос Ольги треснул. — Мам, ты за ней следишь? Ты нормальная вообще? Я тебе её оставила отдохнуть, а ты устроила расследование!
— Оля...
— Даша нам звонила! Жаловалась, что ты её допрашиваешь!
Алевтина закрыла глаза. Даша звонила. Конечно. Четырнадцать, страх, что бабушка расскажет — и она позвонила первой, чтобы обезвредить.
— Оль, дай Максиму трубку. Пусть он...
— Макс! — крикнула Ольга в сторону. — Мама опять!
Шуршание. Потом голос Максима — низкий, ровный, как стена:
— Алевтина Павловна.
— Максим, дай мне две минуты. Пожалуйста. У Даши на руках...
— Мы слышали. Оля вам сказала — всё нормально.
— Это не нормально, Максим! Я медсестрой всю жизнь...
— Алевтина Павловна, — он говорил терпеливо, как с больной, — с Дашей всё в порядке. Мы её родители. Мы знаем её лучше. Вы... вам, наверное, скучно одной, вот вы и... Ну, в общем. Мы приедем заберём её в выходные. Не волнуйтесь.
— Максим!
— Всего доброго.
Он не бросил трубку — передал Ольге. И Алевтина услышала, как Ольга сказала ему, думая, что мать уже не слышит: «Я же говорила — нельзя было к ней отправлять. Она старая, она из мухи слона делает».
Алевтина нажала отбой.
***
В субботу утром у калитки загудел двигатель. Белая Киа Максима, пыль из-под колёс.
Ольга вышла первой. Маникюр, сарафан, солнечные очки. Обняла мать — быстро, дежурно, как ставят галочку.
— Привет, мам. Где она?
— На веранде.
Максим остался у машины. Перебирал ключи в кармане — щёлк, щёлк, как маятник. Не зашёл в дом.
Ольга прошла на веранду. Алевтина слышала голоса — сначала Ольгин, весёлый, высокий: «Ну что, соскучилась? Собирайся, домой едем!» Потом Дашин — глухой, как из-под воды: «Уже?»
Алевтина стояла на кухне. Через занавеску видела, как Ольга складывает Дашины вещи в сумку — быстро, не глядя, как пакуют неважное.
Даша вышла в коридор. Увидела бабушку. Остановилась.
На ней была толстовка. С длинными рукавами. Под правым — бинт, уже сменённый, аккуратный, Алевтинин.
— Бабушк, — сказала Даша, и это было не вопросом и не прощанием, а чем-то между — как стук в дверь, на которую никто не откроет.
Алевтина шагнула к ней. Хотела обнять. Но Ольга уже стояла за Дашиной спиной, с сумкой в руке.
— Всё, мам. Спасибо, что присмотрела. — Ольга поправила Даше капюшон, тот самый, который скрывал всё, что Алевтина видела, и улыбнулась. — Мы справимся. Правда, Даш?
Даша не ответила.
Ольга провела дочь к машине. Максим открыл заднюю дверь. Даша села. Не обернулась.
Алевтина стояла у калитки.
— Оля.
Дочь обернулась — уже одной ногой в машине.
— Мам, всё. Не начинай.
— Посмотри ей на руки. Просто посмотри.
Ольга надела очки. Закрыла дверь. Максим завёл двигатель.
***
Пыль осела. Дорога опустела. На заборе напротив сидела ворона и чистила перо, и ей не было никакого дела.
Алевтина вернулась в дом. На веранде — продавленный диван, одеяло скомканное, и вмятина на подушке, ещё тёплая.
В ванной, за зеркалом, стояла перекись — почти пустая. Бинт — использован наполовину. Зубная паста, которую Алевтина купила для прикрытия, стояла нетронутая.
Алевтина открыла шкаф. На верхней полке, в салфетке — канцелярское лезвие. Дашино. То, которое Алевтина забрала и спрятала.
Она взяла его. Завернула обратно. Положила в карман.
Потом достала из кармана передника чек из аптеки. На обороте — номер специалиста, который Зинаида продиктовала. Цифры ровные, аккуратные.
Алевтина набрала номер Ольги. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.
«Абонент недоступен.»
Набрала ещё раз — то же самое.
Ольга отключила телефон.
Алевтина положила трубку. Посмотрела на чек. На номер специалиста. На кнопочный телефон, с которого «невозможно», как говорила Ольга.
Набрала номер с чека.
— Здравствуйте, — сказала она, и голос был ровный, рабочий, как в приёмном. — Мне нужна консультация. У моей внучки... — она сглотнула, — четырнадцать. Она режет себе руки. Родители не верят. Я не знаю, что делать.
На том конце помолчали. Потом женский голос, спокойный:
— Вы правильно позвонили. Расскажите подробнее.
***
Машина тронулась, и пыль поднялась за ней — мелкая, рыжая, дачная, и долго не оседала.
В машине Ольга повернулась к заднему сиденью.
— Ну что она тебе наговорила? — спросила тем голосом, каким спрашивают «ну что опять». — Бабушка у нас решила поиграть в доктора.
Даша сидела у окна. Прижала рукав к стеклу — тот промок, и бинт под тканью размотался, и край торчал, белый, из-под манжеты.
— Ничего, — сказала Даша.
— Вот и хорошо. — Ольга отвернулась к лобовому стеклу. — Бабушка старая, она не понимает. Не обращай внимания.
Максим вёл молча. На перекрёстке притормозил, посмотрел в зеркало заднего вида — на дочь, на руки, на рукав, на белый край. Потянулся к зеркалу — поправить угол.
Ольга перехватила его взгляд.
— Макс, не начинай, — сказала она тихо, чтобы Даша не услышала. — Мама всегда такая. Из всего трагедию делает.
Максим убрал руку от зеркала. Включил поворотник. Выехал на трассу.
— Даш, — Ольга обернулась, и голос был мягкий, тёплый, материнский, — ты же знаешь, если что-то не так — ты нам скажешь, правда?
— Угу.
— Вот видишь, Макс? Нормальный ребёнок. — Ольга достала телефон, открыла ленту и начала листать. — Господи, надо ещё отель забронировать, мы же через неделю...
На заднем сиденье Даша натянула рукав до костяшек. Другой рукой — тихо, под курткой, так что никто не видел — отлепила край бинта. Посмотрела на полоски. Ровные, параллельные.
Закрепила бинт обратно. Отвернулась к окну.
За стеклом мелькали деревья, и дорога тянулась, и в Дашиных наушниках играло что-то тихое, и никто не спрашивал — что.
Ольга листала телефон. Максим смотрел на дорогу. Между передними сиденьями, на подлокотнике, лежал Ольгин телефон экраном вверх — и на экране было три пропущенных от «Мама». Ольга не смотрела.
А на даче Алевтина всё ещё стояла у калитки. Рядом, на крыльце, лежали две пары садовых перчаток. Одни — её, потемневшие от земли. Вторые — маленькие, чистые.
Их никто не заберёт.
Если Вас тронула эта история — подпишитесь 🖤
Сейчас читают: