— Я на развод подал.
Слова, как крошево стекла, влетели в спину.
— Устинья, я на развод подал, — холодный голос, заморозил всю кровь у меня в венах.
Устинья.
Вчера счастливая жена и мать двоих детей. Взрослых детей: Назара и Родиона.
Первому двадцать четыре, младшему двадцать два. У старшего жена беременная ходит, третий месяц. А у младшего дочке три годика.
Я медленно обернулась, стараясь вглядеться в лицо Адама.
Только там застыла холодная маска. Жёсткие черты лица, хищный разлёт бровей. Крылья носа трепетали, втягивая аромат разлитого чая.
— Это тебе по бизнесу надо, да? — жалко, тихо произнесла я. Ведь верила своему мужу.
Любила его той любовью, которая надеялась. Любовью, которая долго терпела. Все переносила, которая не раздражалась, не гордилась.
А оказалось, что у него любовь была другая.
Убийственная…
Та, которая сейчас втаптывала меня в грязь. Вдавливала во влажную сырую землю.
— Нет, мне это не нужно по бизнесу, мне это нужно, потому что я больше не хочу…
— Чего ты не хочешь, Адам? — и голос как перезвон льдинок.
Слезы потекли по щекам.
А в голове всплыли картинки…
Бабушка прижимала меня к себе. Заправляла мне волосы за уши.
—Деточка моя, деточка, он не тот, с кем ты должна быть, понимаешь? Деточка моя, он не тот, с кем ты должна быть. Но он любого за тебя убьёт. Любого, кто появится рядом.
А мне тогда было семнадцать, и мне казалось, что бабуля просто преувеличивает, и вообще, какой девчонке не хочется услышать, что он никого к ней не подпустит.
А он ведь не подпускал.
Яркие фары светили дождливой осенью в дверь моего подъезда.
Приезжал.
Ждал меня, караулил.
А ещё такая глупая была, у бабушки отпрашивалась сходить поздно вечером в магазин. Только магазина никакого в округе не было, а бабуля качала головой, заправляла седые пряди под косынку и повторяла.
— Деточка моя. Он тебе не пара.
И отпускала.
— Я всё уже не хочу, Устинья.
— Не называй меня так. — попросила я, стараясь задавить слезы глубоко внутри.
Устинья. Бабушка так называла меня. Для всех остальных я была Тиной. Меня только по имени отчеству в клинике называли и пациенты, а дома я была Тиной.
— Что случилось, — тихо произнесла я, не зная, как себя взять в руки, какой тут возьмёшь себя в руки? Они висели, словно плети обмороженного девичьего винограда.
Он же уехал всего лишь на пару дней в командировку в Москву, он же уехал всего лишь для того, чтобы подписать новый договор с бизнес партнёром, он уехал всего лишь на пару дней, которые разделили нашу жизнь пропастью. На одной стороне я в слезах, в отчаянии, со своей никому не нужной любовью.
А на другой стороне он.
В чёрном костюме, в чёрной рубашке. С золотыми украшениями на запястье.
И без обручального кольца.
— Ничего не случилось. И ты будешь очень сильно лукавить, если вдруг скажешь, что это были плохие двадцать пять лет брака.
— Адам, я не понимаю тебя… — слова — шорохи, дыхание — сорванное, грудь сдавленная плитой обреченности.
— Тебе не обязательно меня понимать, можешь сделать несколько шагов? — и протянул руку, стараясь вытащить меня из лужи чая.
Но я шагнула.
Шагнула и показалось, что наступила на стекло.
Мне казалось, вместо того, чтобы стопы разрезать эти стекла кромсали сердце.
— Я развестись хочу, потому что мы с тобой своё отжили, двадцать пять лет. Это много, Устинья. Это почти целая эпоха для одной маленькой семьи. Неужели ты считаешь иначе?
Да, я считала иначе.
— Зачем тебе это? — Тихо спросила я.
Я поняла, что я всю жизнь за ним бежала, как по лезвию. Следовала, шла нога в ногу, шаг за шагом.
По лезвию. За ним одним.
А сейчас порезалась...
— Давай, только без слез, взрослые люди, взрослое решение, нам не по двадцать лет, чтобы разыгрывать драму. Давай будем откровенными. Ты бы никогда не сделала этот шаг…
— Потому что я люблю тебя. — Слишком глупо выдохнула я. — Потому что ты мой.
— Я не твой, — улыбнулся Адам и покровительственно потянулся ко мне, провёл большим пальцем по щеке, вытирая слезы. — Успокойся, жизнь не кончается.
Моя жизнь кончилась.
Именно сейчас и кончилось.
— Подготовим документы, быстро разведёмся.
— Я не понимаю почему.
Я закачала головой, не было же ни предпосылок, не было разговоров.
— Почему ты вообще считаешь, что необходим ответ на этот вопрос? Почему ты не предполагаешь, что всякое может случиться в жизни и люди просто перестают любить?
Это его «перестают любить» засело внутри головы шрапнелью.
Я постаралась набрать полную грудь воздуха, чтобы закричать.
Но не смогла.
Адам сделал шаг в сторону.
— Ты, пожалуйста, не переживай, у нас с тобой не такой брак, что мы расходимся на злости на какой-то или ещё на чем-то. У нас с тобой такой брак, что мы расходимся, как два цивилизованных человека. И уж мы-то с тобой в разводе сможем договориться.
— О чем?
— Обо всем, о недвижимости, о бизнесе.
Любовь моя ненужная, проклятая, распятая лежала перед ним на последнем издыхании.
А перед глазами все также мелькали картинки пузырящихся от крупного дождя луж.
Осень в мои семнадцать.
Его улыбки.
— Приходи, приходи в себя, успокаивайся, выпей валерьянки и поговорим.
Адам выпустил мою ладонь из своей руки. А я просто глядела перед собой.
Словно бы в немой истерике не могла ничего произнести.
Он медленно вышел из кухни.
Открылась дверь кабинета, и я зажала ладонями лицо.
Наплевав, что вокруг чай разлитый, осколки, ноги подкосились. Я упала на колени, чуть не разбивая их, потому что…
Потому что в кабинете, на столе…
И зубы свело.
И мышцы натянулись.
И быстрые шаги стали приближаться.
Адам возвращался из кабинета.
Зашёл снова на кухню.
В руке держал результаты анализов.
— А вот беременности, Устинья, нам не нужно.
Он со мной был всегда максимально искренен.
Адам был со мной честным даже в мыслях.
— Я не хочу видеть твоих слез. — Рубанул он одной фразой, а я поняла, что я не могу встать.
Я поняла, что у меня сил нет.
— Откуда эти бумаги? — Его голос звучал над ухом.
Я, не поднимая глаз, уже знала, что он присел на корточки, склонился ко мне, и дыхание горячее обжигало мою щеку.
— Откуда бумаги, — повторил он, надавив на меня.
А бумаги оттуда, что у меня случилась задержка, а в сорок три это намёк на менопаузу.
Я со всех ног рванула к своему врачу.
Она похлопала меня по ладони. И тихо прошептала:
— Ты же хотела девочку. Рожай.
Я приготовила эти результаты анализов для того, чтобы, когда Адам вернётся с Москвы, сказать ему, что беременна, сказать, что может быть, у нас будет девочка.
А оказалось…
— Устинья… — позвал меня холодно муж, а я закачала головой.
Любовь-то всегда у Адама была ломаная, рваная, с которой даже иногда больно становилось.
— Устинья.
Я подняла заплаканные глаза на него.
— А вдруг это девочка?
— Не будет никакой девочки.
Он дышал мне прямо в губы, пальцами вытирал щеки.
— Нам оно не надо.
Стекла осколками впивались в колени.
— Я не буду, я не хочу, я не буду. — Заплакала я ещё сильнее и горше. — Я не буду. Нет!
— Зачем тебе ребёнок в нашем возрасте? Зачем? Что ты собираешься с ним делать? Я тебе десять минут сказал про развод, какой ребенок? Ты связь видишь, мы разводимся. Ребёнка, значит, не будет.
— И разводись, — тихо прошептал я, обнимая себя за плечи и раскачиваясь на одном месте, мне только смирительной рубашки не хватало.
И Адам отпрянул от меня, резко встал, хлопнул себя по коленям.
— Господи, Устинья, не делай из всего трагедию,
Любовь его неправильная, жестокая.
Любовь его, которая заставляла сердце биться тройными рывками, заставляла кипеть от чувств.
— Я не вижу смысла в этой беременности, как ты этого понять не можешь!
— Еще несколько недель назад ты видел смысл в том, чтобы ложиться со мной в одну постель? Теперь ее греет другая? — Тихо прошептал я.
— Устинья это глупо. Я приезжаю, говорю о разводе. Ты мне говоришь о беременности. Где взаимосвязь? Я хотела ему сказать о беременности, но если бы знала о том, что он приедет с разводом…
Какая разница, что со мной происходит, если я уже и так мертва?
— Устинья. Да прекрати ты плакать, ты же знаешь, я не могу, не могу видеть твои слезы, Устинья. — Зарычал Адам, снова подорвался ко мне, схватил за плечи, попытался поднять, а у меня ноги скользили по влажному кафелю.
Любовь его неправильная.
Болезненная, которая отравила меня.
И заплаканными глазами я смотрела в лицо мужу, который когда-то мне очень много лет назад, в ту мою семнадцатую осень, шептал.
— Я для тебя все звезды соберу. Ты заслуживаешь намного больше, чем миллионы роз.
А сейчас, словно наотмашь бил меня по щеке раз за разом фразами, которые выжигали душу.
— Что я тебе сделала? Я тебя недолюбила? Я тебя не…
— Ничего ты мне не сделала. Но это вопрос ко мне, это я разлюбил.
И в памяти всплывали обрывки фраз.
— Такую, как ты, не отпускают. Такая, как ты, одна на миллион, а все, что до тебя просто цифры. Понимаешь?
Я тогда так верила в то, что я действительно особенная, я действительно одна на миллион.
А сейчас выходило...
— Почему мы разводимся?
— Почему я тебе уже объяснил? Я не чувствую, ничего не горит у меня внутри, ничего, понимаешь?
— Двадцать пять лет горело. А сейчас все сожжено дотла.
Ломкий надтреснутый голос.
— Устинья, не выворачивай ты мне душу, я приехал к тебе и сразу поставил вопрос, так как он должен стоять.
— А если бы ты знал заранее, что я беременна?
И этот вопрос оказался куда удачнее предыдущего, потому что Адам бросил на меня тяжёлый взгляд. Дёрнул подбородком так, как будто бы собирался ответить.
Но я закрыла ладонями глаза.
И прошептала.
— Ты бы сразу уговорил меня прервать.
И что-то горячее липкое стало утекать из меня.
Вероятнее всего, жизнь.
Словно в пьяном бреду, опираясь тяжело о стол, я поднялась.
За мной следы тянулись с алыми разводами, потому что прошлась по стеклу.
Потому что жизнь с моим мужем была выстлана этим стеклом.
— Прерви, Устинья. — Крикнул в последний раз Адам.
Я прикрыла глаза.
Не надо. Оно само все…
После развода. Июнь.
— Устинья Анатольевна, вы поправились? — Тихо спросила моя пациентка и легла на кушетку.
Я тяжело вздохнула и поправила на себе медицинский халат.
Наверное, где-то поправилась.
В одном определённом месте, потому что во всех остальных местах я умудрилась похудеть.
Когда за Адамом закрылась дверь квартиры, когда пришли документы на развод, когда мы встретились в суде, когда была подчёркнуто вежливая, выверенная речь о том, что имущество будет делиться не поровну, как это предполагает закон, а так, как мы договоримся, муж стоял, смотрел на меня, глазами задавал вопрос «беременна ли я всё ещё».
А я молчала.
Мне казалось, ничего страшнее в моей жизни не может в принципе произойти.
Мне казалось, что развод с Адамом это что-то сродни концу света.
Я металась как сумасшедшая по квартире.
Мне было настолько больно, что я забывала, как меня зовут.
Я не знала, как рассказать детям о разводе.
Адам сделал это за меня, просто поставил всех перед фактом.
Назар ходил, разводил руками, тяжело вздыхал, говорил, что все образумится, он не бросит, он поможет. Он уже был взрослым мальчиком. Хоть ещё все тем же моим шалопаем. Родион стискивал зубы. А однажды, когда понял, что я схожу с ума, начал кричать:
— Он не достоин, не достоин тебя, как ты этого понять не можешь, прекрати реветь, мама, он не достоин тебя. Ушёл и скатертью дорога. Ушёл и молодец. Надо быть чудовищем, чтобы после стольких лет уйти в никуда.
А по ночам было так страшно, что я запрокидывала голову, стискивала зубы. И тело натягивалось, как струна.
По ночам было так жутко, потому что, поворачиваясь на другой бок, я видела его очертания в полумраке спальни. Заходилась слезами, прижимая к себе его свитер.
У этого развода не было причин, потому что Адам не смог их назвать, у этого развода не было никакого основания.
А я не верила в то, что можно разлюбить, невозможно же щёлкнуть пальцами и сказать все разлюбил, проклятие сошло.
— Да, набрала немного, — произнесла я сдавленно и, отвернувшись к стойке, вытащила ампулы и шприцы.
— Мы сегодня делаем биоревитализацию, помните?
— Да, помню. — Произнесла я своей пациентке. И постаралась вытряхнуть все воспоминания.
Но в душе все равно саднило так, как будто бы её кошки раздирали на клочки. И клиника, да, клинику открывал Адам. Я была просто одним из ведущих косметологов и по документам во время развода вышло так, что клиника тоже принадлежит ему.
Но муж с барского плеча бросил, что никакого дела ему до моего игрушечного бизнеса нет, переоформлять документы не будем. Чтобы не создавать лишних юридических поползновений. А я знала, что если он так сказал, то рано или поздно все равно произойдёт какой-то апокалипсис, поэтому всеми возможными силами копила деньги, чтобы выкупить долю. Выкупить долю и если даже не получится, просто чтобы переехать, потому что помещение тоже принадлежало Адаму. Я планировала собрать всех своих девочек и просто сесть в другое место. Клиентская база все равно пойдёт за нами, за косметологами, за массажистами, за специалистами.
Никто не останется при в новом коллективе, потому что люди не доверяют.
А ещё да, ещё я была беременна.
И никак не собиралась менять эту ситуацию. Наверное, потому, что я любила его слишком сильно, чтобы избавиться от его ребёнка. Наверное, потому, что у меня сил не было сесть и приехать к врачу и сказать, чтобы мы прервали беременность.
Когда я закончила процедуру и вышла на ресепшен проводить клиентку, администратор Диля выждав момент, подхватила меня под локоть и тихо произнесла.
— Вам надо в главную клинику съездить, переподписать договор. Сегодня звонили из отдела кадров. Заскочите.
Да, это была не единственная клиника. Адам был бизнесменом, а не врачом, но все это открывалось для меня. Я вот осталась в последней клинике, потому что по душе она мне пришлась, потому что здесь коллектив был хороший.
Адам нанимал управляющих, специалистов.
Я поспешно кивнула и пообещала, что заеду после смены. А смена у меня закончилась в четыре часа. Я села за руль, вырулила в сторону центра. Добралась буквально за пятнадцать минут, бросила машину на дальней парковке, потому что перед зданием не было места, как обычно.
Заскочила на второй этаж и прошла в административный корпус.
Переподписав бумаги я замешкалась в холле, бросила косой взгляд на стеклянную дверь и застыла.
Адам стоял возле своей машины, которую припарковал поперёк парковки. Стоял, склонившись к рыжеволосой девушке. Что-то говорил. А она при этом поглаживала уже заметный живот.
Я не поняла зачем, словно бы заколдованная, вышла из клиники и, спустившись по ступенькам крыльца, двинулась в сторону бывшего мужа. И только приблизившись, я сообразила, что у развода была самая банальная и глупая причина.
У него была другая.
Желание прерывания было продиктовано тем, что у него уже была одна беременная женщина.
— Устинья… — Насторожённо произнёс Адам, когда я, спустившись со ступеней, повернула в сторону своей машины. — Устинья!
Быстрый бег.
Локоть прострелило болью.
Адам дернул меня на себя.
В глазах огонь и примесь злости.
— Обманула… — выдохнул он, глядя мне на живот.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"После развода. Бывшая любимая жена", Анна Томченко❤️
Я читала до утра! Всех Ц.