Я увидела её машину от калитки. Старая бежевая «Нива», перекошенная на правый бок, стояла прямо на моих бархатцах. Передним колесом. Прямо по рассаде, которую я высаживала в мае, три выходных подряд, на коленях, в перчатках.
Тамара Ильинична была уже на участке. Я услышала её раньше, чем увидела – голос разносился на три дачи вокруг.
– Генка! Генка, иди сюда! Посмотри, что мать привезла!
Геннадий стоял у крыльца с кружкой чая. Мой муж. Двадцать четыре года вместе. Мужчина, который при слове «мама» становился десятилетним мальчиком.
– Мам, мы же договаривались – звони перед приездом, – сказал он, не отрывая глаз от кружки.
– Я мать! Мне звонить не надо! Это дача моего сына!
Я остановилась у калитки. Сумка с продуктами оттягивала плечо. В другой руке – горшок с петуниями. Я везла их из города, держала на коленях всю электричку, сорок минут, чтобы не помять.
Дача моего сына. Восемь лет она это повторяет. С тех пор, как мы купили этот участок в две тысячи восемнадцатом. Купили – это я купила. На свои деньги. Те, что копила четыре года, откладывая с каждой зарплаты во флористическом салоне. Геннадий тогда как раз сидел без работы. Три месяца «искал себя». Документы на дачу – на моё имя. Каждый рубль – мой.
Но Тамара Ильинична считает иначе. У неё простая арифметика: сын женат, значит, всё общее. А раз общее – значит, и её тоже. А раз её тоже – значит, она хозяйка.
Я поставила горшок с петуниями на дорожку и вошла на участок.
На грядке, где вчера были мои флоксы, торчали кабачковые стебли. Шесть штук. Кривые, перевязанные тряпками. Мои флоксы – те, что я растила два сезона, – лежали кучей на компостной яме. С корнями.
Я подошла ближе. Присела. Взяла один стебель. Он был ещё живой. Корни влажные. Можно было спасти, если пересадить быстро.
– Тамара Ильинична, – сказала я. – Вы выкопали мои цветы.
Она обернулась. Низкая, коренастая, руки как у грузчика. Золотой зуб слева блеснул, когда она улыбнулась.
– Цветочки! Кому нужны твои цветочки? Кабачки – вот это дело. Я десять лет кабачки выращивала, пока вы тут розочки нюхали.
– Это мои грядки.
– Это дача моего сына! Я тут буду сажать, что хочу!
Геннадий стоял на крыльце. Молчал. Чай пил.
Я не стала спорить. Молча выкопала кабачки, аккуратно, с комом земли, уложила в ведро. Поставила ведро к «Ниве». Потом вернулась, забрала свои флоксы с компостной ямы и пересадила обратно. Полтора часа на коленях. Земля под ногтями. Солнце жгло затылок.
Тамара Ильинична наблюдала с веранды. Той самой веранды, которую я строила пять месяцев. Каждые выходные. С апреля по август прошлого года. Триста сорок тысяч рублей. Доски, витражные стёкла, перила, кровля. Наняла одного мастера для электрики, остальное – сама. Шуруповёрт, уровень, рулетка. Мозоли на ладонях не сходили до октября.
– Красивая веранда, – сказала Тамара Ильинична. – Жалко, что не для матери строила. А для себя.
Я промолчала. Закончила с флоксами. Пошла мыть руки.
Вечером Тамара уехала. Но перед этим позвонила Геннадию.
Я слышала, стоя за дверью кухни.
– Генка, твоя жена меня не уважает. Выкопала мои кабачки. Мать родную позорит. Ты мужик или тряпка?
Геннадий что-то бубнил в трубку. Я разобрала только «мам, ну давай без скандалов».
Скандалов. За восемь лет – четыре серьёзных инцидента. Первый: она выбросила мою садовую мебель и привезла свою, ещё советскую, из гаража. Стулья с продавленными сиденьями, стол с облупившейся краской. Второй: спилила яблоню, которую я посадила в первый год. «Тень даёт, мешает». Третий: приехала с племянниками без предупреждения, они вскрыли замок на сарае и забрали мой триммер. «Им нужнее». Четвёртый – сегодняшний. Кабачки вместо флоксов.
Четыре раза за восемь лет. И каждый раз Геннадий говорил одно и то же: «Мам, ну давай без скандалов».
После третьего раза я поставила на веранду две камеры. Маленькие, незаметные. Приложение на телефоне. Подстраховалась. Потому что знала – будет и четвёртый. И пятый. И десятый.
Через две недели я уехала в город на три дня. Заказ на свадьбу – двести сорок роз, арка, композиции на столы. Работы на четырнадцать часов в сутки. Геннадий остался на даче.
В первый же вечер он позвонил.
– Мама приехала. С вещами. Говорит, поживёт недельку.
Я стояла по локоть в розовых лепестках, крутила проволоку для арки. Пальцы были исколоты шипами.
– Гена, мы же договаривались. Только по приглашению.
– Ну она уже приехала. Не выгонять же.
– А ты спросил меня?
Тишина. Потом:
– Нин, ну это же мама. Что я ей скажу?
– Скажи то, что мы решили. «Мама, звони заранее».
– Она расстроится.
Я положила трубку. Потому что если бы не положила – сказала бы то, что нельзя. Двадцать четыре года. И он до сих пор не может сказать матери «нет».
На следующий день я открыла приложение камер. Просто проверить. Привычка.
На экране – веранда. Тамара Ильинична. Она сидела в моём кресле-качалке. Том самом, которое я купила в прошлом сентябре. Пила чай из моей чашки. На столике – её банка с вареньем, газета, очки. Она освоилась.
Я закрыла приложение. Закончила арку. Доставила заказ. Получила оплату – сто двадцать тысяч за три дня работы. Устала так, что в электричке уснула и чуть не проехала станцию.
На дачу приехала в субботу утром. Калитка была открыта. «Нива» стояла на дорожке. На моих бархатцах уже не было следов – потому что бархатцев не было. Тамара Ильинична их выполола. «Сорняки», – объяснил Геннадий.
Я поставила сумку на крыльцо. И увидела свою мебель. Ту, веранданую. Два плетёных кресла и журнальный столик. Они стояли во дворе. На траве. Под открытым небом. А на веранде – знакомые советские стулья с продавленными сиденьями.
– Тамара Ильинична, – сказала я тихо. – Это уже второй раз с мебелью.
Она вышла из дома с тарелкой оладий.
– Оладушки будешь? Генке напекла.
– Я спрашиваю про мебель.
– А что мебель? Я свою привезла. Удобнее. Твои кресла хлипкие, я в них проваливаюсь.
– Это мои кресла. На моей веранде. На моей даче.
Золотой зуб блеснул.
– Твоей! Всё у тебя «моё-моё». Жадная ты, Нинка. Жадная и бессердечная. Свекровь на порог не пускаешь.
– Я вас пускаю. Но вы меняете мебель, выкапываете цветы и выпалываете бархатцы.
– Сорняки то были, а не бархатцы!
Геннадий вышел на крыльцо.
– Ну девочки, ну хватит. Давайте мирно.
Девочки. Ему пятьдесят. Мне сорок восемь. Его матери семьдесят два. Девочки.
Я молча затащила свои кресла обратно на веранду. Вынесла советские стулья. Поставила к «Ниве». Каждый стул – килограммов по пять. Тяжёлые, дубовые, вечные.
Тамара Ильинична стояла с тарелкой оладий и смотрела.
– Вот так вот, да? Мать мужа – и за порог?
– Стулья – за порог. Вы можете остаться.
– Без моих стульев – не останусь!
И уехала. С оладьями. Стулья впихнула в «Ниву», хлопнула дверью так, что со старой берёзы посыпались листья.
Геннадий стоял на крыльце. Чай давно остыл.
– Ты могла бы помягче, – сказал он.
– А ты мог бы хоть раз меня поддержать.
Он не ответил. Ушёл в дом. Включил телевизор.
Я осталась на веранде. Одна. Провела пальцем по перилам – тёплое дерево, отшлифованное моими руками. Витражные стёкла горели закатным солнцем. Красные, жёлтые, зелёные. Я заказывала их в мастерской в Туле. Тринадцать тысяч за комплект. Ждала два месяца.
Красиво получилось. Я знала это. И Тамара Ильинична знала. Поэтому и злилась.
Вечером я проверила камеры. Записи за неделю. Тамара Ильинична на моей веранде – каждый день. Кресло-качалка, чай, газета. Один раз – с соседкой. Показывала: «Смотри, какую Генка веранду отгрохал». Генка. Не Нина. Генка.
Триста сорок тысяч. Пять месяцев. Мои руки.
Генка.
Через неделю мне позвонила соседка Любовь Петровна.
– Нина, тут твоя свекровь. С монтировкой. Я из окна вижу.
Я была в городе. Суббота, утро. Геннадий уехал к другу на рыбалку. Дача пустая.
– Что она делает?
– Перила ломает. На веранде. Уже два столбика выворотила. Кричит что-то.
Я открыла приложение камер. Руки тряслись, пока вводила пароль.
На экране – Тамара Ильинична. С монтировкой. Моя веранда. Она била по перилам – размашисто, с оттяжкой. Дерево трещало. Щепки летели на пол.
– Вот тебе подарок, Нинка! – Она хохотала. Золотой зуб сверкал. – Вот тебе «моё-моё»!
Удар. Перило сломалось пополам. Она перешла к витражам.
Первое стекло – красное – разлетелось от одного удара. Осколки посыпались на доски. Второе – жёлтое – она выбила монтировкой, как выбивают ковёр. Легко. Весело.
– Строй теперь, жадина! Строй!
Я смотрела на экран телефона. Пальцы не слушались. Горло перехватило. Триста сорок тысяч. Пять месяцев. Каждая доска. Каждый саморез. Каждый витраж.
Любовь Петровна ещё говорила что-то в трубку. Я не слышала. Я набрала другой номер.
– Полиция? Я хочу сообщить об умышленной порче имущества. Адрес – СНТ «Ромашка», участок сорок семь. У меня есть видеозапись.
Потом позвонила Геннадию.
– Твоя мать ломает веранду. Монтировкой. Я вызвала полицию.
Тишина. Потом:
– Нина, ты что? Зачем полицию? Это же мама!
– Это порча имущества. На камере всё записано. Триста сорок тысяч ущерба.
– Нина, не надо полицию. Я сейчас приеду, разберёмся.
– Разбирайся. Но наряд я не отменю.
Я бросила всё. Заказы, цветы, клиентов. Поехала на дачу. Электричка, потом пешком от станции – двадцать минут бегом. Прибежала раньше и полиции, и Геннадия.
Тамара Ильинична сидела на крыльце. Монтировка лежала рядом. Веранда – моя веранда – выглядела так, будто по ней проехал трактор. Четыре перила сломаны. Два витражных стекла разбиты. Одна доска пола вывернута. Кресло-качалка опрокинуто.
Она увидела меня и встала.
– А, явилась! Генке жаловаться будешь?
– Нет. Полиции.
– Какой полиции? – Она засмеялась. Но тише, чем на видео. – Ты что, совсем сдурела? Полицию на свекровь?
– Вы разнесли мою веранду. Это статья. Умышленная порча чужого имущества.
– Какого чужого? Это дача моего сына!
Я достала из сумки папку. Там лежали документы. Свидетельство о праве собственности. На моё имя. Кадастровый паспорт. Чеки на стройматериалы. Сорок семь чеков. Я их хранила. Все.
– Дача на моё имя, – сказала я. – Вот документы. Вот чеки на веранду. Триста сорок тысяч рублей. Вот запись с камер, где вы это всё ломаете.
Лицо Тамары Ильиничны изменилось. Медленно, как меняется погода. Спесь уходила. Губы сжались. Глаза забегали.
– Ты что, камеры поставила? Шпионишь за мной?
– Я поставила камеры на своё имущество. После того как в прошлый раз пропал триммер.
К забору подъехала патрульная машина. Два сотрудника. Один молодой, второй – участковый Дмитрий Сергеевич. Спокойный, в очках, с папкой.
Тамара Ильинична увидела машину и побелела. Золотой зуб больше не блестел – она сжала рот в тонкую линию.
– Здравствуйте. Кто вызывал? – Участковый оглядел веранду. Присвистнул. – Это кто ж так?
– Я вызывала, – сказала я. – Вот запись.
Я показала видео на телефоне. Участковый смотрел молча. Тамара Ильинична стояла, прижав руки к бокам. Монтировка лежала у крыльца.
– Это ваш инструмент? – спросил участковый.
– Мой, – тихо ответила Тамара.
– Это ваша свекровь? – повернулся ко мне.
– Да.
– Заявление писать будете?
Я посмотрела на веранду. На сломанные перила. На осколки витражей на полу. Красные и жёлтые. Как конфетти. Только не праздничные.
– Буду.
Тамара Ильинична шагнула ко мне.
– Нинка, ты что делаешь? Я же мать Геннадия! Ты на мать мужа заявление пишешь?
– Вы четыре раза за восемь лет портили моё имущество. Мебель, яблоню, триммер, теперь веранду. Я больше не буду молчать.
– Генка! – закричала она. Но Геннадия не было. Он ещё ехал.
Участковый сел за стол на крыльце. Достал бланк. Я диктовала: имя, адрес, обстоятельства. Сумма ущерба – предварительно триста сорок тысяч. Точную назовёт оценщик.
Тамара Ильинична стояла у забора. Руки висели вдоль тела. Она выглядела маленькой. Меньше, чем обычно. Коренастая фигура будто ссохлась.
Геннадий приехал, когда участковый уже уходил. Выскочил из машины друга, подбежал.
– Что тут? Мам, ты как?
– Твоя жена на меня полицию вызвала.
Геннадий повернулся ко мне.
– Нина, ну зачем? Можно же было по-семейному.
Я стояла на своей развороченной веранде. Щепки под ногами. Осколки витражей. Пять месяцев работы. Триста сорок тысяч.
– По-семейному? – переспросила я. – Восемь лет я решала по-семейному. Четыре раза она портила моё имущество. Четыре раза ты говорил «мам, ну давай без скандалов». И что? Вот результат. Монтировкой. По моей веранде.
– Но это же мама.
– Это преступление, Гена. Называется «умышленная порча чужого имущества».
– Нина, забери заявление.
– Нет.
– Нина!
– Нет. И ещё. Или ты наконец скажешь ей, что так нельзя. Чётко, один раз, навсегда. Или я подаю на развод. И дача остаётся мне. Потому что она моя.
Тамара Ильинична стояла у забора. Геннадий – на крыльце. Я – на веранде. Между нами – осколки, щепки и двадцать четыре года брака.
Никто не обнялся. Никто не заплакал. Никто не сказал «прости».
Геннадий сел на ступеньку. Посмотрел на мать. Потом на меня. Потом на разбитые витражи.
– Мам, – сказал он. – Поезжай домой.
Не «мам, давай без скандалов». Не «девочки, хватит». Просто: «Поезжай домой».
Тамара Ильинична открыла рот. Закрыла. Повернулась. Села в «Ниву». Уехала. Без оладий, без кабачков, без монтировки.
Я стояла на веранде. Ветер задувал через разбитые витражи. Красных и жёлтых стёкол больше не было. Только рамы. Пустые, как глазницы.
Ноги подкосились. Я села прямо на доски. Среди щепок. Спина привалилась к уцелевшему перилу. Оно скрипнуло, но выдержало.
Тишина. Только берёзы шумели за забором.
Я посмотрела на свои руки. Царапины от шипов, мозоли от шуруповёрта. Эти руки строили. А кто-то пришёл и сломал за пятнадцать минут.
Геннадий принёс мне чай. Поставил рядом на доски. Ничего не сказал. Ушёл в дом.
Чай остывал. Я не стала его пить.
Прошло три недели. Заявление в полиции. Дело передали участковому. Тамара Ильинична не звонит. Геннадий ездит к ней по субботам один. Возвращается хмурый, молчит. Иногда я слышу, как он разговаривает с ней по телефону – тихо, из другой комнаты. О чём – не знаю. Не подслушиваю.
Веранду я починила. Одна. Как и строила. Новые перила, новые доски. Витражи пока не заказала – дорого. Вставила обычные стёкла. Прозрачные. Без цвета.
Соседка Любовь Петровна заходила на днях. Посмотрела на веранду, покачала головой.
– Ты правильно сделала, Нина.
А потом добавила:
– Но я бы так не смогла. Всё-таки свекровь. Старый человек.
Вот и я не знаю. Она разнесла то, что я строила пять месяцев своими руками. Триста сорок тысяч. Каждая доска – моя. Каждый саморез – мой. Но она мать моего мужа. Ей семьдесят два.
Правильно я сделала, что вызвала полицию и написала заявление? Или можно было решить по-другому? Как бы вы поступили?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.