– А соус есть? Острый?
Галина Петровна стояла у мангала и смотрела на шампуры так, будто ей предложили сырую подошву. В руках — большая бежевая сумка с золотой застёжкой. Сумку эту она таскала каждый раз. И каждый раз в ней было одно и то же.
Ничего.
Ни бутылки воды, ни пачки салфеток, ни пучка зелени. Пустая сумка. Пять лет подряд.
Мы с Серёжей купили дачу в восемнадцатом году. Маленькую, но свою — сорок минут от города, участок шесть соток, домик с верандой. Я посадила малину, Серёжа сколотил беседку, Настя, дочка, тогда ещё студенткой помогала красить забор. Хорошо было.
А в двадцать первом Галина Петровна узнала, что у нас есть мангал.
И начала приезжать.
Первый раз — в мае. Серёжа позвонил утром: «Мам приедет, я за ней заеду». Я не возражала. Свекровь — не чужой человек. Двадцать пять лет к тому моменту в браке, всякое бывало, но на шашлыки позвать — это нормально.
Я с утра поехала на рынок. Купила три килограмма свиной шеи — тысяча восемьсот рублей. Замариновала с луком, лимоном, специями. Нарезала овощи — помидоры, огурцы, перцы. Сделала салат. Испекла лаваш в духовке. Купила зелень, сыр, хлеб, воду, лимонад для Насти. Всего потратила — пять тысяч четыреста.
Галина приехала к двум часам. Вышла из машины, осмотрела участок — как всегда, с видом инспектора.
– Малина у тебя болеет. Видишь, листья скручиваются? Надо было медным купоросом обработать. Я тебе говорила.
Она не говорила. Но я промолчала.
Сели за стол. Я разложила шашлык, поставила салаты, нарезку. Галина взяла кусок мяса, понюхала, откусила. И отложила.
– Пресно. Соли мало, перца вообще нет. А соус? Острый есть?
У меня был кетчуп. Обычный, из магазина.
– Кетчуп есть.
– Это не соус. Это помои. Надо было аджику сделать. Или хотя бы чили купить.
Я посмотрела на её сумку. Бежевая, с золотой застёжкой. Стояла на скамейке, закрытая. Пустая.
– Галина Петровна, в следующий раз привезите соус сами. Какой любите — такой и привезёте.
Она посмотрела на меня поверх очков.
– Тамара, ты же хозяйка. На то ты и приглашаешь.
Серёжа молчал. Он вообще при матери молчал. Ел мясо, пил чай, смотрел в сторону забора. Как будто его это не касалось.
Галина доела салат, забрала с собой три помидора из миски — «на вечер» — и уехала. Я убирала стол, мыла шампуры, выносила мусор.
Пять тысяч четыреста рублей. И три часа готовки. За один день.
Ладно, подумала я. Один раз — не система.
Но это оказался только первый.
К июлю того года Галина приехала уже четыре раза. Каждый визит — по той же схеме. Звонок Серёже утром. «Мам приедет». Я на рынок. Мясо. Овощи. Лаваш. Зелень. Вода. Пять-семь тысяч за раз.
Галина — с пустой сумкой. Каждый раз.
Ни разу — ни бутылки лимонада, ни упаковки угля, ни пакета с хлебом. Ничего. Я считала. Ноль.
На пятый визит она привезла двух подруг. Без предупреждения.
Серёжа позвонил за час: «Мам едет с Валентиной и Зоей. Я не мог отказать».
Я стояла на кухне с размороженными куриными бёдрами — на троих. А приехало пятеро, считая нас с Серёжей.
Мяса не хватило. Я достала из морозилки ещё упаковку — последнюю, которую берегла на неделю. Нарезала больше овощей. Побежала к соседке — одолжила банку маринованных огурцов.
Галина с подругами села в беседке. Валентина и Зоя хвалили участок, спрашивали про малину. Приятные, в общем, женщины. Привезли торт — «Птичье молоко», из магазина, но всё же.
А Галина — ничего. Сумка на скамейке. Пустая.
Когда я поставила шашлык на стол, Галина попробовала и покачала головой.
– Ты опять без перца. Пресно же. Девочки, не обращайте внимания, она у нас так готовит. Всё пресное, без огонька.
Валентина улыбнулась — неловко. Зоя посмотрела в тарелку.
Я стояла у мангала с щипцами в руке. Руки были в саже, на запястье — ожог от решётки, полученный час назад.
– Галина Петровна, – сказала я, – а вы что привезли?
Тишина.
��алина подняла голову.
– Что?
– Я спрашиваю: вы что привезли? На стол. Вас трое, нас двое. Пять человек. Что в вашей сумке?
Валентина и Зоя переглянулись. Галина сжала губы — тонкие, в ниточку.
– Тамара, ты при людях будешь мне счёт предъявлять?
– Нет. Я просто спрашиваю. Пять раз вы приезжаете — и пять раз с пустыми руками. Сегодня вас трое. Я готовила на двоих. Мяса не хватило — я у соседки огурцы одалживала.
Серёжа встал из-за стола.
– Лен, ну хватит.
Он перепутал имя. Он иногда путал — нервничал.
– Меня зовут Тамара, – сказала я.
И ушла в дом. Минут через двадцать услышала, как машина отъехала. Выглянула — стол был разворочен, посуда грязная, торт надкусан и брошен. Три куриных кости на земле.
Я убирала это одна. Серёжа сидел на веранде и молчал.
Вечером я посчитала. За пять визитов того лета — двадцать восемь тысяч рублей. Только на продукты. Без бензина, без угля, без одноразовой посуды, которую я покупала отдельно.
Двадцать восемь тысяч. И ни копейки от Галины.
А вечером позвонил Серёжа — он вышел во двор, думал, я не слышу. Но окно было открыто.
– Мам, ну она не хотела тебя обидеть. Она просто устала готовить.
Пауза. Потом его голос:
– Конечно, я поговорю с ней. Конечно.
Он зашёл в дом и сказал мне:
– Тамара, мама обиделась. Ты её при подругах унизила.
– Я спросила, что она привезла. Это унижение?
– Ну, можно было не при людях.
– А она может при людях говорить, что я готовлю пресно?
Он не ответил. Лёг спать. Я сидела на кухне и смотрела в окно. На участке было тихо. Мангал остывал. Пахло углями и подгоревшим жиром.
И тогда я впервые подумала: а что, если больше не молчать?
Следующим летом Галина приехала в начале июня. С племянницей Серёжи — Ирой, дочкой его двоюродного брата. Ира была тихая, привезла пакет черешни — килограмма два.
Галина — пустая сумка. Как обычно.
За столом Галина завела разговор при Ире:
– Тамара, я тебе давно хочу сказать. Ты мясо маринуешь неправильно. Надо в кефире, а не в этом уксусе. И лука меньше. И вообще — ты экономишь на мясе. Берёшь дешёвое. Я же чувствую.
Я брала свиную шею. Не самую дешёвую. Тысяча восемьсот за три кило — нормальная цена.
– Галина Петровна, мясо стоит денег, – сказала я.
– Ну так и что? У вас зарплаты нормальные. Серёжа инженером работает, ты в своём садике. Можно и нормальное мясо купить.
Я работала воспитателем в детском саду. Двадцать три года. Зарплата — тридцать одна тысяча. «Своё садике» — это было её любимое.
Ира смотрела в стол. Ей было неловко.
И тут я решила посчитать вслух.
– Галина Петровна, вы к нам ездите пять лет. С мая по август — это примерно шесть-восемь раз за сезон. Я на каждый приезд трачу от пяти до семи тысяч. На мясо, овощи, зелень, воду, уголь, посуду. Это около сорока тысяч за лето. За пять лет — двести тысяч рублей. Примерно.
Галина поставила стакан.
– Ты мне счёт выставляешь?
– Нет. Я считаю. Двести тысяч за пять лет. А вы привезли — ноль. Ни разу. Ни литра воды, ни пучка укропа.
Серёжа побледнел.
– Тамара, ну зачем ты.
– Затем, что это наши деньги, Серёж. Мои и твои. Я готовлю, я трачу, я убираю. А твоя мама приезжает с пустыми руками и говорит, что мясо дешёвое.
Галина встала. Губы — в ниточку.
– Я мать твоего мужа. Я не должна платить за вход на дачу собственного сына.
– Дача наша общая, – ответила я. – Мы её вместе покупали. Но еду на стол готовлю только я. И оплачиваю — тоже я.
Галина развернулась и пошла к машине. Ира побежала за ней, на ходу обернувшись:
– Тёть Тамар, вы не переживайте. Черешню доедайте.
Серёжа повёз их обратно. Вернулся через два часа. Красный, злой.
– Ты зачем маме двести тысяч предъявила?
– Я предъявила факт. Она за пять лет не привезла ничего. Ничего, Серёж. Даже пакет с углём за триста рублей.
– Она пенсионерка!
– У неё пенсия двадцать две тысячи и квартира, за которую ты платишь коммуналку. Она не бедная. Она просто привыкла, что за неё платят другие.
Он хлопнул дверью и ушёл в сад. Я стояла у мойки и мыла шампуры. Руки тряслись — не от страха, от того, что наконец сказала правду. Горячая вода текла по пальцам, по ожогу на запястье, и я чувствовала только это — тепло и собственное дыхание.
Дочь Настя позвонила вечером.
– Мам, папа сказал, ты с бабушкой поругалась?
– Не поругалась. Посчитала вслух, сколько денег трачу на её приезды.
– И сколько?
– Двести тысяч за пять лет. Примерно.
Настя присвистнула.
– А она что привозит?
– Ничего. Ни разу.
– Ну мам, она же бабушка. Ей семьдесят два.
– В семьдесят два можно купить батон хлеба, Насть.
Дочь помолчала. Потом сказала:
– Ладно, может, ты и права. Но папа переживает.
Папа переживал. Ездил к маме, возвращался молча, ужинал отдельно. Две недели — ни слова о шашлыках.
А потом Галина позвонила Серёже и заявила, что приедет в следующие выходные. «С проверкой, как там у вас дела на даче».
Серёжа передал мне. Я посмотрела на него и сказала:
– Хорошо. Пусть приезжает.
Я готовилась два дня.
Но на рынок за мясом не пошла.
Вместо этого купила четыре килограмма баклажанов. По сто двадцать рублей за кило. Итого — четыреста восемьдесят рублей. Плюс помидоры, чеснок, перец, зелень, сыр. Всего — на тысячу двести.
Не пять тысяч. Не семь. Тысяча двести.
Я знала одно: Галина Петровна ненавидит баклажаны. Она сама это повторяла. Каждое лето, когда видела их на рынке: «Резина, а не овощ. Кто их вообще ест?» Два года назад, когда я сделала рагу с баклажанами, она демонстративно отодвинула тарелку: «Я это не ем. Где мясо?»
И вот. Суббота. Одиннадцать утра.
Я накрыла стол в беседке. Красиво — скатерть, тарелки, вилки-ножи. И на столе:
Фаршированные баклажаны с помидорами и чесноком.
Рулетики из баклажанов с сыром и зеленью.
Баклажанная икра — по маминому рецепту, густая, с дымком.
Салат из печёных баклажанов с перцем и кинзой.
Баклажаны на гриле — на той самой решётке, на которой раньше лежал шашлык.
Ни куска мяса. Ни одного шампура. Мангал стоял пустой и холодный.
Серёжа вышел на веранду, посмотрел на стол и замер.
– А мясо где?
– Нет мяса.
– Как нет?
– Не купила.
– Тамара, мама едет.
– Знаю. На столе — еда. Вкусная, свежая, я два дня готовила. Если кому-то нужно мясо — пусть привезёт.
Серёжа открыл рот, закрыл. Открыл снова.
– Ты это специально.
– Да, – ответила я. – Специально.
Машина подъехала в полдвенадцатого. Галина вышла — в летнем платье, в шляпе от солнца. Сумка бежевая, с золотой застёжкой. На скамейку — как всегда. Не открывая.
Она прошла к беседке, увидела стол и остановилась.
– Это что?
– Обед, – сказала я.
– Где шашлык?
– Шашлыка нет.
Галина обвела стол глазами. Баклажаны. Везде баклажаны. В каждой тарелке, в каждой миске. Фаршированные, в рулетиках, на гриле, в салате.
– Тамара, ты издеваешься?
– Нет. Готовлю из того, что есть. Баклажаны — сезонные, свежие, полезные. А мясо дорогое. Вы же мне сами говорили — я экономлю на продуктах. Вот — экономлю.
Галина повернулась к Серёже.
– Серёж, это что такое? Ты видишь?
Серёжа стоял у мангала — пустого, холодного — и молчал.
– Она знает, что я баклажаны не ем! – голос Галины стал высоким. – Специально! Это назло!
Я стояла у стола, руки в фартуке. Спокойно.
– Галина Петровна, вы пять лет приезжаете на шашлыки и ни разу не привезли ни куска мяса. Ни разу. Ни рубля не скинули на продукты. Я каждый раз трачу по пять-семь тысяч, готовлю с утра, убираю до вечера. И каждый раз слышу, что мясо дешёвое, маринад неправильный, а перца мало.
Я сделала паузу.
– Хотите шашлык? Привезите мясо. Я замариную и пожарю. С удовольствием. Но кормить за свой счёт и выслушивать, что всё не так, — больше не буду.
Галина побелела. Губы — в линию, тонкую, как шрам.
– Ты мне — свекрови — условия ставишь?
– Нет. Я ставлю границу. Пять лет — достаточно.
Она схватила сумку — пустую, ни разу не открытую — и пошла к калитке. На полпути обернулась:
– Серёжа! Ты едешь?
Серёжа посмотрел на меня. Потом на мать. Потом снова на меня.
– Мам, подожди. Я отвезу.
Он ушёл за ней. Машина завелась, уехала. Стало тихо.
Я стояла одна в беседке. Стол накрыт — красиво, аккуратно, как для гостей. Баклажаны на гриле ещё дымились. Ветер шевелил край скатерти.
Я села. Взяла вилку. Попробовала рулетик с сыром. Вкусно. По-настоящему вкусно.
И вот что странно — мне не было весело. Не было торжества. Но впервые за пять лет не было обидно. Не было ощущения, что меня используют. Просто — тишина. И баклажаны.
Настя приехала к вечеру. Я ей не звонила — Серёжа, видимо, рассказал. Она вошла, увидела стол, рассмеялась.
– Мам, ты серьёзно? Весь стол — баклажаны?
– Серьёзно.
– И бабушка?
– Уехала. Не попробовав.
Настя взяла фаршированный баклажан, откусила.
– Слушай, а вкусно же. Рецепт дашь?
Мы сидели в беседке до темноты. Доели почти всё. Серёжа вернулся поздно, зашёл в дом, не выходя на веранду. Я слышала, как он включил телевизор.
Поздно вечером я зашла в спальню. Он лежал на спине, смотрел в потолок.
– Она плакала, – сказал он.
– Знаю.
– Зачем ты так?
– Серёж, пять лет. Двести тысяч рублей. Ни копейки от неё. И каждый раз — мясо дешёвое, маринад не тот, соуса нет. Я устала.
– Она мать.
– А я жена. И я готовила каждый раз. На свои деньги. А она приезжала с пустой сумкой и критиковала.
Он помолчал.
– Можно было просто не звать.
– Можно. Но она бы решила, что это ты не хочешь. И обиделась бы на тебя. А так — обиделась на меня. Как обычно.
Серёжа перевернулся на бок и закрыл глаза. Я легла рядом. Не обнялись. Просто лежали. В темноте пахло дымом от мангала — того самого, который в этот раз так и не зажгли.
Прошло три недели. Галина не звонит мне. Ни слова. Серёже — каждый день, но разговаривает только с ним. Через его двоюродную сестру передала, что я «устроила цирк» и «унизила пожилого человека».
Серёжа ездит к ней по субботам. Один. Возвращается молча, ужинает отдельно. Не то обижен, не то растерян — я так и не разобралась.
Настя на днях написала мне: «Мам, бабушка мне жалуется. Говорит, ты ей баклажаны подсунула нарочно. Я сказала — а ты хоть раз хлеб привезла? Она трубку бросила».
На даче — тихо. Мангал стоит чистый, холодный. Я посадила новую грядку — кабачки и, да, баклажаны. Хорошо растут в этом году.
Иногда я думаю: а может, надо было просто перестать приглашать? Без этих рулетиков, без этого стола, без всего этого спектакля? Сказать Серёже: «Хочет — пусть к себе зовёт» — и всё?
Или правильно, что она увидела стол без мяса и поняла, каково это — приехать и получить не то, чего ждёшь? За пять лет пустых сумок?
Как считаете — перегнула я? Или заслужила?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.