— Нинка, ты мне ответь по-соседски, с мужем-то у вас всё нормально?
— Да вроде с утра всё хорошо было. А что случилось-то, Тань?
Подруга моя, Танька, баба неплохая, но уж больно до чужих секретов охочая. Работает она на почте, так что все деревенские новости через неё проходят первой свежестью. Если Танька пришла «на чай» после обеда и задает такие вопросы — жди беды.
Мы с Егором в деревне жили. Я — дома, на мне огород, куры, корова Зорька да уют в хате. Егор мой у фермера местного работал. Уходил на рассвете, возвращался затемно. Даже на обед домой не заскакивал, чтобы время не терять — я ему с вечера контейнеры с едой собирала. Получается, что большую часть дня я вообще понятия не имела, чем он там на полях занимается. И верила же, как себе верила! А тут Танька с этими провокациями.
— Почему ты про Егора вдруг заговорила? — я присела напротив неё. — Бабы что-то болтают? Так ты им не верь, Танюх. Им лишь бы языками почесать от безделья, ты же знаешь.
Танька вздохнула, посмотрела на меня с жалостью.
— Да если бы бабы, Нин... Сама видела его. Своими глазами.
— Где?
— Где-где... К Машке Зориной во двор заходил. Вчера видела. Аккурат в обеденное время.
У меня в груди всё оборвалось. К Машке? К Зориной?
Машка Зорина жила на самом отшибе, там, где деревня в лес переходит. Сама она — мать-одиночка. История у неё печальная: муж бросил, как только малый родился, ушел к какой-то фифе в райцентр. А Машка осталась одна лямку тянуть. Простушка такая, тихая, слова лишнего не скажет, мухи не обидит.
— Ну ладно, — выдавила я из себя. — Придет вечером — спрошу.
Танька всплеснула руками.
— Э, нет, подруга! Спугнешь так! Он тебе наплетет с три короба. Мужиков в таком случае только с поличным брать надо! Чтобы не отвертелся.
— А как я это сделаю? — я растерянно посмотрела на подругу. — Что мне теперь, следить за ним, что ли?
— Тебе не надо. Скажи спасибо, у тебя подруга есть хорошая, глаз пристрелян. Я завтра на почту пойду через верхнюю дорогу, как раз мимо Машкиного дома. Если увижу его — мигом тебе наберу. А ты уж не теряйся. Ты мне чаю только еще налей, Нин. Вкусный он у тебя.
В ту ночь я почти не спала. Егор вернулся поздно, уставший, обнял меня, как обычно. А я стояла столбом, принюхивалась — не пахнет ли от него чужими духами? Но пахло только привычным полем и потом.
Уже на следующий день Татьянка позвонила среди дня.
— Беги, горемыка, забирай своего муженька! — только и сказала она в трубку.
— Да что же ты будешь делать! — выдохнула я.
— Говорю же, не просто так он у тебя к Машке похаживает. Вот же коза! Строит из себя святошу, а сама чужих мужиков средь бела дня принимает! Беги, Нинка, а то всё пропустишь!
Я уже не слушала. Выскочила из дома, забыв калитку закрыть. Помчалась со всех ног через всю деревню, по пыльной дороге, мимо удивленных соседок. В голове стучало: «Не прощу! Обоих изведу, а не прощу!»
Деревня у нас длинная, а Машкин дом, как назло, на самом краю, за оврагом. Я бежала, не разбирая дороги. Вот и её дом. Я рванула калитку и вихрем пронеслась по двору. Ворвалась в дом без приглашения.
Сидят, значит, голубчики мои, за кухонным столом, чай с сушками пьют. А рядом, на старом коврике, возится Машкин сынишка, Алёшка, собирает что-то из кубиков.
Не могла я при ребёнке накричать на мужа. А хотелось-то как!
Первым опомнился Егор.
— Нина? — перехватил он инициативу, не давая мне и рта раскрыть. — Ты что здесь делаешь?
— Я что делаю?! Это ты мне ответь, Егор, ты здесь что забыл? Ты же вроде на работе должен быть, у фермера в поле вкалывать!
Егор спокойно глянул на старые настенные часы.
— Так обед у меня, Нин.
— И что? Домой ты в обед не приезжаешь, некогда тебе, говоришь! А к этой... прискакал?
Машка Зорина при этих моих словах совсем в комочек сжалась. А Егор нахмурился.
— Что «к этой», Нин? Что «прискакал»? Ты прежде чем горланить на всю деревню, сначала разберись, а потом ори. Помогаю я людям, понимаешь? Еду вот покупал, приносил. Они ведь тут с голода чуть не пухнут!
— А ты с каких это пор таким сердобольным сделался, Егорушка?
— А с тех самых, как девку эту неделю назад в поле поймал, — Егор кивнул в сторону Машки. — Стою за лесополосой, смотрю — копошится кто-то на грядках с овощами. Думал, воришки заезжие. Подхожу ближе — а это она, морковку да капусту в подол прячет. Трясётся вся, плачет, а овощи из рук не выпускает.
Машка тихо всхлипнула и закрыла лицо краем платка.
— Понимаешь, Нин, — продолжал Егор, — будь на моём месте бригадир наш, Семёныч, он бы церемониться не стал. Участкового бы вызвал, протокол, кража имущества... А там бы закрутилось, завертелось. Машку бы по судам затаскали, а дитя куда? Ты на малого-то посмотри, какой он крохотный. Жалко его до смерти стало. Вот я и сказал ей тогда: бросай всё, беги домой, пока никто не видел. А вчера вот, продуктов им купил: макарон, крупы, масла. А сегодня в хозяйственный в обед заскочил — мыло взял, порошок стиральный, да ещё там по мелочи, что бабам в доме надо.
Я молчала, переваривая услышанное. Гнев мой улетучивался. Но вопросы всё ещё царапали душу. Егор заметил моё замешательство, подошёл вплотную.
— Сиротой Машка стала, Нин, — уже мягче сказал он. — Совсем одна на белом свете. Родители её, Зорины, что в соседнем селе жили, померли этой весной. Сначала отец от сердца, а следом и мать сгорела. Они хоть как-то помогали, излишки с огорода возили, копейку совали. А теперь всё. Никого нет. Чтобы ему, этому папаше безответственному, пусто было! Бросил её с грудным ребёнком, ни слуху ни духу.
Зорины! Точно! Я вдруг ясно вспомнила, как бабы у колодца недели две назад судачили, что в соседнем селе старики Зорины умерли, один за другим, аккурат как лебеди. Я тогда мимо ушей пропустила, своих забот хватало. А теперь вот оно как сложилось. Машка-то ведь тоже Зорина, я и не сообразила сразу. Она к нам переехала года три назад, мы и не знались толком.
— И что теперь? — я посмотрела на Егора. — Так и будешь разрываться? Две семьи кормить собрался, активист?
— Да нет же, глупая ты голова, — Егор покачал головой. — Завтра мы с мужиками, с Петром и Степаном, договорились к главе поселения идти. Будем вопрос ребром ставить: пусть решает, как помочь девке. Если же глава наш нос воротить будет, будем выше по инстанциям обращаться, в район поедем. Нельзя человека в беде бросать, тем более с малым дитём.
Я смотрела на своего мужа и не узнавала его. Мой Егор, который всегда был прижимистым, молчаливым, лишнего слова из него не вытянешь, вдруг превратился в какого-то общественного деятеля. Стоит, глаза горят, о справедливости рассуждает.
— Да что ты смотришь на меня так, — Егор вдруг усмехнулся, заметив мой недоверчивый взгляд. — Будто нас с Машкой не за чаем застала, а в постели кувыркающимися? Совсем мужу не веришь?
— А кто вас, мужиков, знает... — буркнула я, но уже без былой злости. — Танька вон напела, что ты сюда как на работу ходишь.
— Танька твоя — радио испорченное. Не изменял я тебе, белка ты моя рыжая, и в мыслях никогда не было! Зачем мне кто-то, когда у меня ты есть — самая лучшая, самая ворчливая и самая любимая? Я же тебя одну люблю, дурёха.
Он прижал меня к своей широкой груди, и я окончательно растаяла. Всё напряжение последних дней, все подозрения и обиды ушли в землю.
Мы вышли из Машкиного дома через десять минут. Я напоследок обернулась, кивнула притихшей хозяйке — мол, не обижайся, бабья дурь нашла. Машка только улыбнулась в ответ.
Шли мы домой по пыльной деревенской улице за ручку, как школьники. Я шла и думала: какой же он у меня всё-таки настоящий. Не просто муж, а Мужчина. Ответственный, добрый, не побоявшийся чужую беду на себя примерить. Раньше мне всё казалось, что он ещё мальчишка, что ветер у него в голове. А тут глянула — нет, созрел Егор. Совсем взрослый стал. С таким человеком и в огонь, и в воду, и... и детей заводить теперь совсем не страшно. Вот прямо сегодня и начнём над этим работать.