Фонарик был маленький, не больше указательного пальца, на плетёном шнурке. Я заметила его не сразу. Сначала заметила человека.
Мартовская ночь, маршрут номер одиннадцать, конечная «Заводская» и обратно. Пустой автобус, фонари за окном, запах солярки, резины и немного – кофе из термоса. Я работала на этом маршруте четвёртый год. И четвёртый год мне нравилась ночь больше, чем день.
Ночью в автобусе почти никого. Пьяные после клуба на Садовой – они всегда заходили толпой, орали, роняли бутылки и выходили через две остановки. Медсёстры со второй смены – эти садились тихо, закрывали глаза и засыпали до своей остановки. Охранники. Таксисты, у которых сломалась машина. Все входили, выходили и не запоминались.
А этот – запомнился.
Мужчина за шестьдесят. Невысокий, крепкий, в тёмной куртке с капюшоном. Правая нога ставилась чуть шире левой, будто он привык ходить по неровному полу. Садился на одно и то же место – третий ряд справа, у окна. Платил наличными, каждый раз без сдачи. Ехал до конечной. И обратно. И не выходил.
Я впервые обратила на него внимание в начале марта. Мартовское небо висело низко, и город за окнами выглядел серым даже ночью. А он сидел в этом сером городе, как жёлтая точка, и крутил что-то в руках.
Потом начала считать. Пять ночей подряд. Две ночи без него. И снова пять. Как по расписанию. Как по графику. Как будто ездить в ночном автобусе – это его работа.
Он не спал, не читал, не смотрел в телефон. Не доставал наушники, не разворачивал газету. Сидел, смотрел в окно и крутил что-то маленькое. Я видела в зеркало заднего вида – тусклый огонёк, жёлтый, мелькал и гас. Мелькал и гас. Будто светлячок залетел в салон и не мог найти выход.
Мне было сорок четыре. К сорока пяти ещё не подобралась, но уже привыкла, что меня не спрашивают, сколько мне лет – просто смотрят и делают выводы. Широкие ладони с загрубевшей кожей на подушечках пальцев от руля, ногти подстрижены коротко, ровным полукругом. Спина чуть ссутулена вправо – привычка тянуться к двери автобуса, нажимать кнопку открывания. Профессиональная деформация. Я даже дома иногда ловила себя на том, что правое плечо ниже левого.
Двенадцать лет одна. Сын Кирилл вырос, ему двадцать два, живёт с девушкой на другом конце города. Звонит по воскресеньям, если не забывает. Я не напоминаю. Не потому что не хочу – потому что когда позвонишь сама, он отвечает: «Мам, ты чего?» – и в голосе слышится тревога, а не радость. Значит, звонок от мамы = что-то случилось. Значит, просто так звонить не принято. Значит, мы разучились.
Бывший муж ушёл, когда Кириллу было десять. Ушёл к Светке из бухгалтерии, забрал куртки из коридора и чайник – почему-то ему нужен был именно чайник. Квартиру разменяли: ему двушка, мне однушка на Гагарина, третий этаж. Я тогда решила – ну и ладно. Ладно. Перетерплю. А потом выяснилось, что терпеть не надо, потому что без него стало не хуже. Просто тише. И тишина растянулась на двенадцать лет.
С тех пор слово «любовь» вызывало у меня примерно ту же реакцию, что слово «единорог». Красиво, но не существует. Подружки рассказывали про мужей – я слушала и кивала. Фильмы про любовь выключала на середине. Не от обиды, нет. От неверия. Как в Деда Мороза – в детстве веришь, а потом видишь папу в халате с ватной бородой и понимаешь: вот оно как на самом деле.
А ночной маршрут мне подходил. Ночью не надо улыбаться пассажирам. Не надо терпеть бабушек с тележками и школьников с рюкзаками в проходе. Не надо слушать, как кто-то ругается в телефон или жуёт шаурму на заднем сиденье. Ночью – только дорога и тишина. И эта тишина была мне по размеру. Как сшитая по мерке куртка – не жмёт и не болтается.
Но этот пассажир тишину нарушал. Не звуком. Присутствием. Он был как камешек в ботинке – вроде мелочь, а не забудешь.
Две недели я просто наблюдала. Привыкла к нему, как к части маршрута. «Парковая» – он входит. «Заводская» – он сидит. Обратно до «Парковой» – он выходит. Кивает мне, как знакомой. Я киваю в ответ.
И каждую ночь – огонёк. Жёлтый, тусклый, в его руках.
– Зин, может, он бездомный? – спросила Тамара в диспетчерской перед сменой.
Тамара работала диспетчером восьмой год. Крупная, с рыжими волосами, которые она собирала в пучок карандашом. Знала про всех водителей всё – кто разводится, кто пьёт, кто не пьёт, но скоро начнёт. Я ей верила.
– Бездомные не платят за проезд, – сказала я. – А этот платит. Каждый раз. Монетами. Без сдачи.
– Может, псих?
– Тихий. Сидит, в окно смотрит. Никого не трогает. Не бормочет, не качается. Нормальный мужик. Просто ездит.
Тамара задумалась. Налила мне чаю из своего термоса – с лимоном и мятой, как каждую смену.
– Может, жена выгнала? – предположила она. – Знаешь, бывает. Мужик ссорится с женой, та орёт «уходи!», и он едет в ночной автобус, чтобы переждать.
– Каждую ночь? Месяц? Это не ссора, это развод.
Тамара хмыкнула.
– Знаешь что, Зин, – сказала она. – Любовь – это когда тебя ждут с чайником. А всё остальное – фантазии. И ночные автобусы.
Я усмехнулась. Меня с чайником никто не ждал. Дома ждал кот Семён – рыжий, толстый, с надменной мордой. И тот – исключительно ради корма.
Но вопрос засел. Куда ездит этот человек? До конечной и обратно, пять ночей в неделю, уже месяц. Кто так делает? И зачем?
Может, у него бессонница. Может, деменция. Может, привычка из другой жизни – ездил на работу в ночную и не может остановиться.
Всё это звучало логично. И всё это было неправдой. Я видела его глаза в зеркале – ясные, спокойные, сосредоточенные. Глаза человека, который точно знает, куда едет.
Я решила спросить.
***
Спросила не сразу. Три дня собиралась. Это глупо – я каждую ночь везла этого человека и боялась задать один вопрос. Но мы в городе живём так: рядом, но не вместе. Не лезь в чужую жизнь, не спрашивай, не вмешивайся. Границы. Я соблюдала границы четвёртый год, и мне это давалось легко, потому что чужая жизнь меня не интересовала.
Этот пассажир меня заинтересовал. И я злилась на себя за это.
Он вошёл, как всегда, – на остановке «Парковая», без двадцати час ночи. Положил монеты в лоток. Прошёл в салон. Третий ряд справа, у окна. Сел. Достал из-под куртки что-то на шнурке, прижал к ладони.
Ехали в тишине. За окном проплывали фонари, витрины закрытых магазинов, пустые остановки. Город выглядел брошенным, как декорация после спектакля. Только мы с ним – актёры, которые не ушли.
Я подождала до конечной. На «Заводской» автобус стоял три минуты – по графику. Я выключила свет в салоне, оставила только дежурные лампы. Жёлтый полумрак. Встала, вышла из кабины.
Он сидел на своём месте. Не шевелился. В руках – тот самый предмет на шнурке.
– Простите, – сказала я. – Можно вопрос?
Он поднял голову. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой, будто в горле застряла крошка хлеба.
– Спрашивайте.
– Вы каждую ночь ездите. Я заметила. Уже месяц. И всегда – до конечной и обратно. Куда?
Он помолчал. Посмотрел мне в лицо – без испуга, без раздражения. Просто оценивал, стоит ли отвечать.
Потом сказал:
– К жене.
Я не поняла. Посмотрела на часы – час двадцать ночи.
– К жене? Сейчас?
– Рая на ночную ходит. На заводе «Прогресс», контролёр ОТК. А я еду с ней. Ну, не с ней – рядом. Автобус мимо завода проезжает – я ей в окно мигаю.
Он поднял руку. На ладони лежал маленький фонарик на плетёном шнурке. Жёлтый свет. Корпус потёртый, пластик местами побелел – от пальцев, которые сжимали его каждую ночь целый год.
– Вот этим, – сказал он.
Я села на сиденье напротив. Ноги гудели – шесть часов за рулём.
– То есть вы садитесь в автобус каждую ночь, едете до конечной, мигаете жене в окно фонариком и едете обратно?
– Да.
– Каждую ночь?
– Пять ночей. У неё график пять через два. Два выходных – я дома, она дома. А пять рабочих – я тут.
Я молчала. Он тоже молчал. За окном стоял завод «Прогресс» – трёхэтажный кирпичный корпус, построенный ещё при Брежневе. Облупившаяся штукатурка, ржавые трубы вдоль стены. Но на третьем этаже горели жёлтые окна. Ночная смена.
– Зачем? – спросила я.
Он посмотрел на меня так, будто я спросила, зачем люди дышат.
– А вы бы не стали?
Нет. Не стала бы. Мой бывший из кухни не вставал, чтобы мне дверь открыть, когда я с сумками приходила. Помню, однажды я тащила пакеты из «Пятёрочки» – два в руках, один зубами, потому что ключи достать не могла. Позвонила в дверь. Он открыл, посмотрел и сказал: «Ты чего так долго?» Не забрал пакеты. Не подвинулся. Просто спросил – и ушёл обратно к телевизору.
А этот – ездит через весь город каждую ночь, чтобы мигнуть фонариком в окно.
– Меня Геннадий зовут, – сказал он. – Геннадий Павлович. Но все говорят Палыч.
– Зинаида, – ответила я. – Зина.
Он кивнул. Посмотрел в окно на завод.
– Мы с Раей двадцать пять лет вместе. Расписались в две тысячи первом, ей было тридцать три, мне тридцать шесть. Поздно, да. Оба до этого не сложилось. Я слесарем работал, на инструментальном. Она – в ОТК, на том же заводе. Так и познакомились. На пенсию я вышел четыре года назад – досрочно, по вредности. А она осталась. Три года как на ночную перешла – доплата сорок процентов, мы на дачу копим. Шесть соток, в Михайловке. Домик, забор, яблони. Рая мечтает о клубнике.
Он говорил без жалости к себе. Без пафоса. Просто рассказывал, как рассказывают про погоду или расписание электричек.
– Первый месяц она на ночную ходила – я не спал. Лежу в кровати, потолок белый, и думаю: как она там? Темно на улице, холодно. Идёт одна до завода, двести метров от остановки. А если поскользнётся? А если кто привяжется? И не позвонишь – у неё на смене телефон в шкафчике, запрещено.
Он замолчал. Потёр ладонью колено.
– А потом подумал – автобус же ходит. Одиннадцатый. Мимо завода. Я сяду и проеду. Она увидит – я рядом. Не физически, конечно. Но увидит.
– И она увидела?
– Не сразу. Я неделю ездил, мигал в окно фонариком. Она не понимала, что это я. Мало ли – свет в автобусе, отражение. А потом дома я ей сказал: «Рай, я тебе мигаю. Каждую ночь. Из автобуса. Ты посмотри в окно, когда одиннадцатый будет проезжать». Она посмотрела. И позвонила утром: «Палыч, это правда ты с фонариком?» Я говорю – я. Она заплакала. И сказала: «Мигай».
Я почувствовала, что у меня сдавило горло. Будто туда тоже попала крошка хлеба. Нелепое сравнение, но другого не нашлось.
– А обратно – зачем?
– А куда мне в час ночи на «Заводской»? Тут же промзона. Забор, асфальт, фонари через один – и те не горят. Еду обратно, домой, ложусь. А в шесть утра встаю – её встречать.
– С работы?
– С работы. Завтрак делаю. Кашу – она любит овсянку с изюмом. И чай. С мятой, у нас на балконе растёт. Зимой – сушёная, летом – свежая.
Я подумала о Тамарином чайнике. «Любовь – это когда тебя ждут с чайником». Но тут было больше, чем чайник. Тут был фонарик, ночной автобус и овсянка с изюмом в шесть утра. Тут были двадцать пять лет и мята с балкона. И дача, на которую копят вместе.
Три минуты на конечной вышли. Я вернулась в кабину, тронулась. Геннадий Палыч сидел на своём месте. Фонарик на шнурке лежал у него на колене.
Я вела автобус обратно по пустым улицам и думала. Двенадцать лет прожила одна и ни разу не мигнула никому фонариком. И никто не мигнул мне. Бывший забрал чайник, а я осталась с кошкой и ночным маршрутом. Нет, с котом. Семёном. Который встречает не меня, а банку с кормом.
Но обида не пришла. Пришло удивление. Такое, оказывается, бывает. Не в кино, не в книжке – в автобусе номер одиннадцать, маршрут «Парковая» – «Заводская». Живой мужчина с потёртым фонариком едет через ночной город, чтобы его жена посмотрела в окно и увидела свет.
На «Парковой» он вышел. Кивнул мне, как обычно.
Я смотрела, как он идёт к дому – неторопливый, чуть неровный, в тёмной куртке. Обычный пенсионер. И необычный.
***
На следующую ночь я специально притормозила у завода. Не на остановке – чуть дальше, там, где дорога проходила прямо под окнами третьего этажа. Нарушение графика, но кто проверит в два часа ночи?
Геннадий Палыч достал фонарик. Нажал кнопку. Три коротких вспышки. Три длинных. И ещё три коротких. Быстро, точно, как будто отсчитывал такт. Пальцы двигались уверенно – привычка слесаря, который годами работал с мелкими деталями.
Я смотрела в зеркало заднего вида. А потом – в лобовое стекло. На третьем этаже, в крайнем левом окне, мелькнул свет. Маленький, тусклый, совсем не яркий. И тоже – три раза коротко, три раза долго, три раза коротко.
Она ответила.
У меня перехватило дыхание. Я сидела в водительском кресле и смотрела на два огонька – один в автобусе, один в окне завода. Сто метров темноты между ними. Кирпичная стена, стекло, мартовский воздух. И через всё это – два маленьких жёлтых луча, которые находили друг друга.
Просто фонарик. Просто окно. Просто двое людей, которые перемигиваются через сто метров ночи. Но я тут же поняла, что вижу что-то настоящее. Не из тех вещей, которые показывают по телевизору и от которых хочется переключить канал. Настоящее. Такое, от чего щиплет в носу и хочется отвернуться, потому что стыдно подглядывать.
На конечной я вышла из кабины.
– Это ваш код? – спросила я.
Геннадий Палыч стоял у двери автобуса, фонарик убрал в карман.
– Наш, – сказал он. – Не морзянка, я не радист. Просто придумал. Три коротких – будто сердце стучит. Три длинных – будто обнимаю. И ещё три коротких – отпускаю. Рая засмеялась, когда показал. Сказала: «Ты, Палыч, романтик». А я не романтик. Просто скучаю по ней. Даже когда она через стену. Она запомнила код за один вечер. И теперь каждую ночь – она мне, я ей.
– И давно?
– Год уже. Каждую ночь. И зимой, и в дождь. В январе минус двадцать было, помните? Автобус ходил с опозданием. Я на остановке стоял сорок минут, ноги примёрзли. Но дождался. И помигал. Она потом утром сказала: «Я видела. Ты опоздал на семь минут. Я считала».
Год. Пять ночей в неделю. Больше двухсот пятидесяти поездок. Ради нескольких секунд света в окне.
Я бы раньше сказала – ненормальный. Фанатик. Или просто человек, которому нечем заняться. А сейчас молчала. Потому что нечего было говорить. Все мои слова казались тусклыми рядом с этим фонариком.
Я вернулась за руль. Тронулась. В зеркале Геннадий Палыч сидел на своём месте, и лицо у него было спокойное, даже довольное. Каждую ночь он делал одно и то же – и каждую ночь ему этого хватало.
Следующие несколько ночей я присматривалась. Пыталась понять, нет ли в этом обмана. Может, он себя обманывает. Может, Рая давно не смотрит в окно, а свет ей просто мерещится. Может, это инерция, а не любовь. Ритуал, который потерял смысл.
Но на четвёртую ночь я увидела: когда автобус проезжал мимо завода, на третьем этаже кто-то прижался лицом к стеклу. Силуэт женщины. Каштановые волосы, собранные в косу. И фонарик. Маленький, жёлтый. Как у него.
Она ждала. По-настоящему ждала. Каждую ночь вставала от рабочего стола, подходила к окну и ждала свет.
Через неделю автобус сломался. Компрессор или что-то в тормозной системе – я не лезла, вызвала ремонтников. Диспетчер выделила подменный ПАЗик. Маленький, тряский, с узкими сиденьями и печкой, которая грела только водительское место.
Геннадий Палыч пришёл на остановку, как обычно. Увидел ПАЗик вместо автобуса, на секунду замер – а потом вошёл. Сел на первый ряд, потому что дальше было завалено инструментами и запчастями. Оказался совсем рядом с моим креслом.
Ехать в ПАЗике было неуютно. Мотор ревел, кузов дрожал, рессоры стучали на каждой выбоине. Но Геннадий Палыч держал фонарик в руке и смотрел вперёд, на дорогу, с таким выражением, будто ехал в лимузине.
На конечной я вышла размяться. Он тоже вышел. Встали у открытой двери ПАЗика. Апрельская ночь, но холодно – дыхание белело. Над заводом горели жёлтые окна на верхнем этаже.
Он помигал. Она ответила. Всё как обычно.
– Геннадий Палыч, – сказала я. – Двадцать пять лет – это целая жизнь. Рая не устала?
Он не обиделся. Усмехнулся. Потёр ладони – пальцы покраснели от холода.
– Устала. Конечно, устала. И я устал. Мы же не молодые. Ей под шестьдесят, мне за шестьдесят. Колени болят, спина болит, зубы – не спрашивайте. Но это другое. Это не «не устала». Это – привыкла.
– Привыкла – значит, надоело?
– Нет. Привыкла – значит, не может без этого. Я вот курить привык – и бросил. Тяжело было, три месяца мучился. А к Рае привык – и бросать не хочу. Понимаете разницу? Есть привычки, которые тебя разрушают. А есть – которые держат. Рая меня держит.
– А вы её?
– Надеюсь, – сказал он. – Я же не знаю точно. Она мне не говорит: «Палыч, ты моя опора». Она говорит: «Палыч, купи хлеб». Или: «Палыч, закрой форточку». Но я по голосу слышу. Когда я рядом – она дышит ровнее. Когда ухожу – что-то меняется. Она подбирается, напрягается. Как будто щит поднимает.
Я молчала. Слушала. Над нами гудел фонарь – один из тех, что ещё работали на этой промзоне. Остальные давно перегорели.
– Любовь – это не когда сердце прыгает, – сказал он. – Это когда сердце знает, куда идти. Без головы. Ноги сами несут. Я каждую ночь в автобус сажусь и не думаю, зачем. Просто сажусь. Как дышу. Попробуйте не дышать – не получится. Вот и у меня – не получится не ехать.
– А если заболеете? Или автобус отменят?
– Заболею – попрошу такси. У меня отложено на этот случай, две тысячи в конверте за зеркалом. Автобус отменят – пешком пойду. Четыре километра, за час дойду. Я один раз пробовал, в ноябре. Автобус не пришёл, поломка. Я встал и пошёл. Рая утром спросила: «Ты почему хромал?» А я не хромал. Я просто устал.
Он рассмеялся. Тихо, хрипловато. И я подумала: вот человек, который точно знает, зачем живёт. Не в большом смысле – в маленьком. В том, где фонарик, автобус и овсянка с изюмом. В том, где важно купить хлеб и закрыть форточку. И я позавидовала ему. Не его жене, не его любви – его определённости.
Всю жизнь я думала, что любовь – это что-то огромное. Подвиг, жертва, красивые слова, которые говорят на закате. А тут – маленький потёртый фонарик на плетёном шнурке и тихий человек в ночном автобусе. И это было больше всего, что я видела за сорок четыре года.
Мы сели обратно в ПАЗик. Я завела мотор. Печка загудела, обдала лобовое стекло тёплым воздухом. Геннадий Палыч убрал фонарик под куртку, прижал ладонь к груди – я видела в зеркало.
Ехали молча. На «Парковой» он вышел, кивнул мне, как обычно. Я смотрела, как он идёт к дому – правая нога шире левой, шаг мерный, руки в карманах. Обычный пенсионер. И необычный.
Дома я разделась, покормила Семёна, легла. Достала телефон. Нашла в контактах «Кирюша». Посмотрела на экран. Без пяти четыре утра. Рано. Но номер остался на экране, светился в темноте, и я уснула с телефоном в руке.
***
Позвонила на следующий день, в два часа. Кирилл удивился.
– Мам, что случилось?
– Ничего не случилось. Просто так звоню.
Пауза. Я слышала, как он думает: мама звонит просто так? Мама, которая не звонила первой полгода?
– Мам, ты точно в порядке?
– В полном. Как ты? Как Настя?
– Нормально. Работаю. Настя тоже работает. Ты чего?
– Кирюш, – сказала я. – Я тебе давно не говорила. Ты мне важен. Вот. Просто хотела, чтобы ты знал.
Пауза. Долгая. Я представила, как он стоит на кухне – он всегда отвечал на звонки на кухне – и не знает, куда деть вторую руку.
– И ты мне, мам.
Коротко. Грубовато. Как все мужчины в нашей семье – отец такой был, и дед. Не умели говорить про чувства, будто рот заклеивало. Но мне хватило. Я улыбнулась, положила трубку.
А потом оделась и пошла в хозяйственный за углом. Магазин назывался «Всё для дома», и внутри пахло клеем, стиральным порошком и пластиком от новых вёдер. Я нашла отдел с фонариками. Их было штук двадцать – от огромных, как дубинка, до совсем крохотных, с брелоком на конце.
Я выбрала маленький. С жёлтым светом. Не больше указательного пальца. Без шнурка – шнурок я потом сделаю сама. Из бечёвки, как у Геннадия Палыча. Кассирша, полная женщина в синем фартуке, спросила:
– Батарейки нужны?
– Нужны, – сказала я.
Дома я нажала кнопку. Жёлтый луч ударил в потолок. Семён прыгнул со стола, шлёпнулся на пол и забился под кровать. Я направила фонарик на стену. Круг света, маленький и тёплый. Как те, что я видела из окна автобуса.
Я попробовала. Три коротких. Три длинных. Три коротких. Получилось не сразу – пальцы путались, кнопка была тугая. На второй попытке длинные вышли слишком длинными. На третьей – коротких стало четыре. Но на четвёртый раз получилось ровно. Сердце стучит. Обнимаю. Отпускаю.
Не знаю, кому буду мигать. И зачем. Может, сыну. Может, себе. Может, просто в темноту, как Геннадий Палыч мигал, когда Рая ещё не знала, что это он. Неделю мигал, ни на что не рассчитывая. Просто потому что не мог не мигать.
Фонарик лёг в карман куртки. И мне стало спокойнее. Как будто я теперь тоже знаю код. Не чужой – свой.
Вечером я пришла на смену. Тамара налила чай – с лимоном и мятой, как каждую смену.
– Ну что, твой пассажир? Ездит?
– Ездит, – сказала я.
– Узнала, зачем?
– Узнала.
– И? Не томи.
– Тамар, – сказала я. – Ты неправа была. Любовь – это не когда ждут с чайником. Любовь – это когда едут через весь город с фонариком. Каждую ночь. Год. В минус двадцать. Без единой жалобы.
Тамара посмотрела на меня, как на больную. Открыла рот, закрыла. Потом сказала:
– Зин, ты влюбилась в пассажира?
– Нет, – ответила я. – Я не влюбилась. Я увидела.
Она не поняла. Я не стала объяснять. Есть вещи, которые не объяснишь словами. Их надо видеть в два часа ночи, из окна ночного автобуса, когда город спит, а двое людей перемигиваются фонариками через сто метров темноты.
Ночь. Маршрут. Автобус уже починили – старый, привычный, с запахом солярки, резины и кофе из термоса. Я завела двигатель. Стрелка тахометра дрогнула, мотор загудел.
На «Парковой» без двадцати час вошёл Геннадий Палыч. Монеты в лоток. Третий ряд справа, у окна. Фонарик на шнурке в ладони. Всё как каждую ночь.
Я вела автобус по пустым улицам. Светофоры мигали жёлтым – ночной режим. Ни одной машины, ни одного пешехода. Город спал. А мы ехали.
На «Заводской» я остановилась. Чуть дальше обычного. Там, где окна третьего этажа были совсем близко.
Геннадий Палыч достал фонарик. Три коротких, три длинных, три коротких.
Я смотрела на окно. Секунда. Две. Три.
Мерцание. Тусклый свет на третьем этаже. Три коротких, три длинных, три коротких.
Рая ответила.
Геннадий Палыч убрал фонарик. Откинулся на сиденье. Я видела в зеркало – он улыбался. И у меня в груди тоже что-то сдвинулось. Не от грусти, не от зависти. От того, что я была рядом с чем-то настоящим.
Я сунула руку в карман куртки. Фонарик лежал там – маленький и тёплый от тела. Я сжала его в кулаке.
Потом достала. Посмотрела на окно завода, где свет уже погас. Рая вернулась к работе. Посмотрела на тёмную улицу впереди. На фонари, на мокрый асфальт, на апрельское небо без звёзд.
Нажала кнопку.
Три коротких. Три длинных. Три коротких.
Жёлтый луч уткнулся в лобовое стекло и рассыпался по мокрой дороге. Никто не ответил. Но это было не важно. Я мигнула – и мне стало теплее. Как будто кто-то всё-таки увидел. Где-то. Кто-то.
В зеркале заднего вида Геннадий Палыч посмотрел на меня. И кивнул. Ничего не сказал. Просто кивнул.
Я убрала фонарик в карман. Тронулась. Повезла его обратно – к дому, к утренней каше, к мяте на балконе, к Рае, которая вернётся в шесть утра и скажет: «Палыч, я видела. Ты сегодня на две секунды раньше начал».
В марте я не верила в любовь. В апреле у меня в кармане лежал фонарик.
И каждую ночь, на конечной «Заводская», я мигала в темноту. Три коротких – сердце стучит. Три длинных – обнимаю. Три коротких – отпускаю.
Запах солярки, резины и немного – надежды.