Утром закричали петухи. Катерина ещё не открыла глаза, но уже улыбнулась — узнала этот крик, узнала этот запах топлёного молока и влажной земли за окном. Она дома. У мамы и папы, в Заречье, где все было таким родным и знакомым. А потом на эту утреннюю негу наползли события вчерашнего дня. Катя нахмурилась и грусть мягко, но настойчиво опустилась на плечи.
Она приехала не одна. С ней был Аркадий — её жених, с которым они собирались пожениться через две недели. Вчера вечером они сообщили родителям радостную новость и сразу объявили: собирать родню не будут, только роспись и небольшой ужин с друзьями в кафе. Потом — сразу в свадебное путешествие, на море.
Мама, Галина Петровна, сначала растерянно улыбалась, потом заметалась, не зная, чем себя занять, пока отец, Иван Кузьмич, тяжело вздыхал и всем своим видом демонстрировал недовольство.
— Как это — не будет свадьбы? — наконец спросила мама, пытаясь сохранить в голосе спокойствие. — А мы-то рассчитывали…
— Мам, ну зачем эти хлопоты?
— Мы решили так: роспись, а потом сразу на море. Отметим там. А с роднёй, если кому-то очень хочется, можем потом посидеть.
— Потом — это когда? — спросил отец, не поднимая глаз.
— Ну… после отпуска, — Катя покосилась на Аркадия, который стоял у окна, разглядывая улицу.
— Вы, главное, не обижайтесь, — Аркадий обернулся, и в голосе его прозвучала та лёгкая снисходительность, которая Катю всегда настораживала. — Мы люди современные, нам эти старые традиции ни к чему. Свадьба — это деньги на ветер. А мы хотим на эти деньги попутешествовать.
— Старые традиции, говоришь, — Иван Кузьмич поднялся из-за стола, и стул жалобно скрипнул. — А родителей познакомить — это тоже старая традиция? Вы женитесь, а мы твоих даже в глаза не видели.
— Пап, они в Новосибирске живут, далеко, — оправдывалась Катя.
— А телефона у них нет? — отец уже не скрывал обиды. — Позвонить, хоть голос услышать? Или это тоже пережитки?
— Иван Кузьмич, вы не совсем понимаете, — Аркадий подошёл к столу, сел, положив руки на столешницу, как на трибуну. — Мы взрослые люди. Сами принимаем решения. Родители, конечно, важны, но они не должны вмешиваться в нашу жизнь.
— Вмешиваться? — мама охнула. — Да кто ж вмешивается, милый? Мы ж только познакомиться хотим, чтобы по-людски.
— Галина Петровна, я уважаю ваши чувства, но мы так решили. И менять ничего не будем.
Катя видела, как все это было маме не по душе. Как отец недовольно хмыкнул. Ей захотелось провалиться сквозь землю. Она ждала этого вечера, представляла, как все будут радоваться, обниматься, может, даже плакать от счастья. А вышло вот так — холодно и натянуто. Совсем не празднично.
Мама всё же накрыла стол. Наготовила всего. Аркадий ел, скорее, из вежливости, без аппетита, посматривал на часы. Разговаривал с родителями сквозь зубы, отвечал односложно. А когда Катя предложила прогуляться по селу, поморщился: «Что там смотреть? Огороды меня мало интересуют».
Они всё же пошли, и Катя, как в детстве, показывала ему школу, клуб, реку, где они с пацанами ловили пескарей, старый дуб на въезде, под которым целовалась первый раз. Аркадий слушал рассеянно, смотрел под ноги, чтобы не наступить в лужу, и говорил: «Странное у вас тут всё. Как будто время остановилось».
А когда вернулись, мама сидела на кухне одна, с красными глазами, но улыбалась натянуто. И Катя поняла, что мама плакала. Впервые за долгое время.
И вот утро. Катя лежала в своей старой кровати, смотрела в потолок и пыталась разобраться в себе. Что происходит? Она любит Аркадия. Он умный, перспективный, работает в крупной фирме, снимает хорошую квартиру. Они вместе почти два года.
Из соседней комнаты послышался кашель. Аркадий проснулся. Катя не хотела раздражать родителей и еще больше усугублять ситуацию, поэтому спать они легли в разных комнатах. Девушка быстро встала, накинула халат и вышла. Заглянула к нему — он сидел на кровати, хмурый, взъерошенный. Чтобы
— Доброе утро.
— Доброе, — буркнул он, потирая шею. — Спал плохо. Подушка какая-то дубовая.
— Вообще-то это мамины подушки, пуховые, — растерянно сказала Катя.
— Ну, значит, я к такому не привык. Кофе есть?
— Кофе? Мама заварила травяной чай, там на столе…
— Я, Катя, пью кофе по утрам. Ты же знаешь.
Она вышла на кухню. Там уже хлопотала мама, ставила на стол парное молоко, блинчики, сметану, мёд в сотах. Увидела дочь, улыбнулась, но улыбка вышла виноватой.
— Доброе утро, доченька. Выспалась?
— Мам, а у нас кофе есть? Аркадий просит.
— Кофе? — Галина Петровна растерянно заозиралась. — Мишка, у нас кофе есть? — крикнула в сторону двора.
Из сарая донёсся голос отца:
— Какой кофе? Я растворимый пью, в банке, в шкафу посмотри.
Катя нашла банку, насыпала в кружку, налила кипятка. Кофе получился жидкий, горьковатый. Отнесла Аркадию. Он сделал глоток, поморщился:
— Это не кофе, это суррогат. Ладно, что уж.
Катя стояла в дверях, смотрела, как он пьёт, и чувствовала, что происходит что-то нехорошее.
За завтраком сидели молча. Отец ковырял вилкой блин, мама всё порывалась подложить Аркадию добавки, но он вежливо, но твёрдо отказывался. Разговор не клеился. Катя изо всех сил пыталась найти тему, которая всех объединит, но слова падали в пустоту.
— А у нас, между прочим, котёл новый поставили, — ни с того ни с сего сказал отец. — В бане теперь париться — одно удовольствие. Аркадий, ты как? Может, сходим?
— Я в бане не парюсь, — Аркадий отставил чашку. — У меня давление.
— Давление? — отец удивился. — В твои-то годы?
— Иван Кузьмич, в наше время это не редкость. Стрессы, экология, неправильное питание. Всё, что здесь, — он обвёл рукой кухонный стол, — это же сплошные жиры и холестерин.
Мама опустила руки на стол, будто защищая свои пироги и сметану.
— Мы ж для души, милый, — тихо сказала она. — С любовью.
— Я ценю, — Аркадий посмотрел на неё снисходительно, как на ребёнка. — Но у каждого свои привычки.
Катя почувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение. Она хотела что-то сказать, но не знала, как, не разругаться окончательно. Вместо этого встала, взяла кружку, вышла во двор.
Там было хорошо. Солнце уже поднялось, просушило траву, пахло яблоками. Старый кот Мурзик, дремавший на лавке, открыл глаз, узнал её, потянулся и перевернулся на другой бок. Катя села рядом, погладила его, и на душе стало чуть легче.
За ней вышел отец.
— Чего сидишь?
— Душно что-то, — вздохнула Катя.
— Ага, — отец сел рядом, закурил. Всё-таки закурил, хотя бросал. — Не пришёлся он ко двору, дочка.
— Пап, ну что ты сразу?
— Я ничего. Я так, к слову. Ты только не обижайся. Он, может, и хороший, но… чужой он нам. И тебе, гляжу, не очень-то с ним легко.
Катя хотела возразить, но слова застряли. Вместо этого она вдруг спросила:
— А у тебя с мамой сразу все гладко было?
Отец усмехнулся, посмотрел куда-то вдаль.
— Ну почему же, гладко? Нет, но и так не было! Чтоб через зубы разговаривать и волком смотреть. И свадьбу играли всем селом. Твоя бабка Лукерья такие пироги напекла — закачаешься. Гармонист Колька до утра играл. Я так устал, что невесту на руках едва до донёс. — Он засмеялся, но смех вышел невесёлым. — А вы, молодые, всё умней нас хотите быть.
— Пап, мы не умней, мы… по-другому.
— Вот-вот. По-другому. А получается — никак.
Он докурил, потушил окурок, спрятал в карман.
— Ты, дочка, слушай сердце. Оно не обманет. А эти ваши правильные слова и дела — они потом боком вылезут.
Катя ничего не ответила. Она смотрела на Мурзика, который уже сполз с лавки и лениво пошёл к миске, и думала о своём. Вернулась в дом, когда Аркадий уже оделся и стоял в прихожей.
— Мы едем? — спросила она.
— Да. Я вызвал такси. Должно быть минут через двадцать.
Мама молча упаковывала в пакеты гостинцы: банку с мёдом, баночку варенья, пирожки с капустой. Катя смотрела, как мамины руки трясутся, и ей хотелось плакать.
— Мам, не надо, мы всё не унесём.
— Возьмёшь, что сможешь. А остальное потом.
— Я же говорю, не надо ничего, — подал голос Аркадий из коридора. — Мы налегке.
Мама вздохнула, но пакеты всё равно сунула в сумку. Когда подъехала машина, Катя вышла на крыльцо и обмерла. За рулём сидел Коля — её бывший одноклассник. Тот самый, с которым они целовались под дубом, с которым она обещала ждать из армии, а потом не дождалась, потому что обиделась на какую-то ерунду.
Коля вышел, открыл багажник, кивнул отцу:
— Здорово, дядь Вань.
— Здорово, Коля, — отец хлопнул его по плечу.
Увидев Катю, Коля слегка растерялся, но быстро взял себя в руки.
— Привет, — сказал просто.
— Привет, — ответила она, чувствуя, как сердце пропустило удар.
— Куда едем? — спросил он, не глядя на неё.
— На вокзал, — коротко бросил Аркадий, вынося чемодан.
Пока грузили вещи, Коля и отец отошли к машине, о чём-то заговорили, хлопнули по капоту. Катя стояла рядом с мамой, не зная, куда себя деть.
— Ты, дочка, не переживай, — тихо сказала мама, поправляя ей воротник. — Всё образуется.
— Мам, мне так неловко, — вырвалось у Кати.
— Чего уж теперь. Живи, как решила. А мы…что мы? Лишь бы счастлива была!
Аркадий сел на заднее сиденье, Катя — рядом. Коля за руль. Помахали родители, мама вытирала глаза фартуком, отец стоял, не двигаясь, и смотрел вслед. Коля молчал, только крепче сжимал руль. Аркадий достал телефон, начал что-то читать.
Катя смотрела в окно на родные поля, на церквушку, на старую иву у поворота. И вдруг ей стало до слёз жалко, что она уезжает. Что не сказала маме главного. Что не обняла отца как следует. Всю дорогу до вокзала она молчала.
В поезде тоже молчали. Катя смотрела, как за окном проплывают перроны, люди, деревья. Аркадий рядом листал ленту новостей, иногда комментировал, но она его почти не слушала.
— Ты какая-то задумчивая, — заметил он.
— Устала, — ответила она.
— Скоро дома будем…
Дом. У неё теперь дом — съёмная квартира в городе. Там нет петухов по утрам, нет Мурзика, нет маминых пирогов. Где её жених, умный, перспективный, никогда не поймёт, почему она плачет по деревенским рассветам.
До свадьбы оставалось две недели. Катя ходила по магазинам, выбирала платье, заказывала столик в кафе. Аркадий сам всё решал, с ней советовался редко, а если и советовался, то так, будто одолжение делал. И с каждым днём Кате становилось всё тяжелее.
За два дня до росписи она позвонила маме. Долго слушала, как та рассказывает про отца, который всё ворчит, но тайком купил новые саженцы яблонь, про Мурзика, который поймал крысу и принёс её на крыльцо, про Колю, который каждый день заезжает помочь с машиной. Говорила мама долго, сбивчиво, словно боялась замолчать. А когда замолчала, спросила:
— А вы как, дочка? Всё успела?
— Мам, — сказала Катя. — Я, кажется, не могу.
В трубке повисла тишина.
— В смысле не можешь? — переспросила мама.
— Не могу за него замуж. Понимаешь? Не могу.
Галина Петровна вздохнула, и в этом вздохе было столько облегчения, что Катя чуть не рассмеялась.
— Понимаю, дочка. Я всё поняла ещё тогда, в Заречье. Ты только обдумай все хорошо, это важное решение. Не бойся, чтобы ты не решила, я тебя поддержу.
Катя положила трубку, посмотрела на платье, висящее на плечиках, на туфли, которые они выбирали с Аркадием, и почувствовала, как с плеч упала гора.
Она позвонила жениху. Аркадий сначала не поверил, потом рассердился, потом стал уговаривать, объяснять, что она делает ошибку, что всё налажено, что стыдно отменять. Катя слушала, и голос его казался далёким, незнакомым.
— Прости, Аркадий. Я не могу.
Она положила трубку, выключила телефон и долго сидела на диване, глядя в окно. А потом собрала сумку — ту самую, с которой ездила в Заречье, — и поехала на вокзал.
В электричке она смотрела на поля, леса, деревни и думала о том, как долго она пыталась быть другой. Умной, современной, правильной. А нужно было просто оставаться собой.
В Заречье она приехала под вечер. У калитки стоял отец, копался в сарае. Увидел её, выпрямился, помолчал, потом сказал:
— Ну, слава богу.
— Пап, я такая дура…
— Да нет, совсем нет!
Из дома выбежала мама, всплеснула руками, бросилась обнимать. Пахло от неё пирогами и ромашкой.
— Анечка, доченька, приехала! А я уж думала… — она всхлипнула, засмеялась.
За ужином отец, пряча улыбку, спросил:
— Так что, свадьбу-то теперь будем играть?
Катя посмотрела на родителей, на их счастливые, встревоженные лица, и вдруг сказала:
— Будем. Только не с Аркашей и не сейчас.
— А с кем? — осторожно спросила мама.
Катя улыбнулась и ничего не ответила. А через неделю зашёл Коля — то ли машину чинить, то ли просто так. Стоял в прихожей, мял в руках кепку, и Катя вдруг поняла, что смотрит на него совсем другими глазами.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила она.
— Я слышал, ты вернулась. Насовсем?
— Насовсем, — ответила она.
И они оба замолчали, но это молчание никого не тяготило.
А на следующее утро Катя вышла на крыльцо и села на лавочку. Солнце уже встало, Мурзик тёрся о ноги, птицы пели, она улыбнулась, а жизнь-то налаживается. Ее жизнь. Такая, какая есть. Без чужих правил и интересов. Только ее.