Раненого внесли в дом и положили в гостевой комнате на первом этаже. Наталья шла следом, распоряжаясь, и слуги слушались её без лишних слов. В усадьбе уже знали, что она умеет лечить, и теперь смотрели на неё с уважением, к которому примешивалось что-то ещё — может быть, страх, может быть, надежда. Она не обращала на это внимания. Ей было важно одно: человек жив и ему можно помочь.
Незнакомец был молод, лет двадцати пяти, с тонким, бледным лицом и глубокими тенями под глазами. Форма, в которую он был одет, оказалась офицерской, но без знаков отличия. Наталья разорвала рубаху на его груди, чтобы осмотреть рану — пуля прошла навылет, задела ребро, но, кажется, не затронула внутренности. Крови вышло много, но рана была чистая, не заражённая. Она промыла её настоем, который всегда держала при себе, перевязала чистыми тряпками, которые принесла Матрёна Тимофеевна.
— Кто он? — спросил Николай, стоявший в дверях.
— Не знаю, — ответила Наталья, не оборачиваясь. — Придёт в себя — спросим.
— Вы уверены, что он выживет?
— Уверена, — сказала она. — Если не начнётся жар.
Жар начался к ночи. Незнакомец метался в постели, бредил, звал кого-то, говорил на непонятном языке. Наталья не отходила от него ни на шаг. Она меняла компрессы, поила отваром, вливала в рот настойку из трав, которую берегла на самый крайний случай. Николай приносил воду, менял свечи, сидел рядом, когда она выходила на минуту передохнуть.
— Вы устали, — сказал он под утро.
— Не больше, чем в лесу, — ответила она.
— Вы всегда такая? — спросил он.
— Какая?
— Сильная.
Она усмехнулась.
— Я не сильная. Я просто не умею сдаваться. В лесу иначе нельзя.
Он хотел что-то сказать, но она уже вернулась к раненому.
К утру жар спал. Незнакомец открыл глаза и долго смотрел в потолок, не понимая, где он. Потом перевёл взгляд на Наталью.
— Где я? — прошептал он.
— В усадьбе Зверевых, — ответила она. — Вас нашли в лесу.
— Зверевых, — повторил он, и в голосе его послышалось напряжение. — Какого Зверева?
— Алексея Петровича, — сказал Николай, подходя ближе.
Незнакомец напрягся, попытался сесть, но сил не хватило.
— Не вставайте, — сказала Наталья. — Рана откроется.
— Кто вы? — спросил он, глядя на Николая.
— Хозяин этого дома, — ответил тот. — Николай Алексеевич Зверев. А это Наталья, моя... — он запнулся, не зная, как назвать её.
— Я та, кто вас лечит, — закончила Наталья. — Вам повезло. Пуля прошла навылет.
Незнакомец откинулся на подушку, закрыл глаза.
— Меня зовут Андрей, — сказал он. — Андрей Петрович Соколов. Я... я бежал.
— Бежали? — переспросил Николай.
— Из Сибири. С каторги.
Наталья и Николай переглянулись.
— Вы каторжник? — спросил Николай.
— Был, — ответил Андрей. — Теперь беглый.
— За что вас сослали? — спросила Наталья.
Он помолчал, потом сказал:
— За правду. За то, что говорил, что крестьяне — тоже люди. За то, что учил их читать. За то, что не хотел молчать, когда крепостных продавали, как скот.
Николай нахмурился. Наталья смотрела на Андрея, и что-то в её душе отозвалось. Она тоже бежала. Она тоже искала правду.
— Вы будете нас выдавать? — спросил Андрей.
— Нет, — ответил Николай. — Вы ранены. И вы у меня в доме. Я не выдам.
Андрей посмотрел на него долгим взглядом, потом на Наталью.
— Спасибо, — сказал он. — Но если меня найдут, вы тоже пострадаете.
— Не найдут, — сказала Наталья. — Лес большой.
Она вышла из комнаты, и Николай последовал за ней.
— Вы знали? — спросил он, когда они остались одни в коридоре. — Что он беглый?
— Догадывалась, — ответила она. — Форма без знаков, рана от пули, бред на непонятном языке. Такие не приходят в лес просто так.
— И что вы предлагаете?
— Лечить, — сказала она. — Как лечили вас. А потом он сам решит, куда идти.
Николай смотрел на неё и не узнавал. Эта девушка, которая ещё недавно боялась собственной тени, теперь распоряжалась в его доме, лечила раненых, принимала решения.
— Вы изменились, — сказал он.
— Я изменилась в лесу, — ответила она. — Вы просто не заметили.
Она ушла в свою комнату, оставив его в коридоре.
Андрей поправлялся медленно. Рана затягивалась, но слабость не проходила. Он почти не вставал с постели, ел мало, говорил ещё меньше. Наталья приходила к нему несколько раз в день, меняла повязки, поила отварами. Иногда он начинал говорить — о Сибири, о каторге, о людях, которые помогали ему бежать.
— Вы верите в Бога? — спросил он однажды.
— Не знаю, — ответила она. — В лесу верила. Там всё иначе.
— А здесь?
— Здесь ещё не поняла, — сказала она.
— Я верил, — сказал Андрей. — На каторге. Когда всё отняли, вера осталась. Потом и её отняли.
— А теперь?
— Теперь я верю в людей, — ответил он. — В таких, как вы. Как ваш барин.
— Он не мой барин, — сказала Наталья.
— А кто?
— Друг, — ответила она. — Наверное.
Андрей усмехнулся.
— Счастливая вы, — сказал он. — У вас есть друг.
— У вас были друзья?
— Были, — он помрачнел. — Остались там. Или не остались.
Она не стала расспрашивать.
Через неделю Андрей смог вставать. Наталья вывела его в сад, усадила на скамейку под старой липой. Солнце светило ярко, птицы пели, и он щурился, как слепой, впервые увидевший свет.
— Хорошо здесь, — сказал он.
— Хорошо, — согласилась Наталья.
— А лес? — спросил он. — Вы часто ходите в лес?
— Не хожу, — ответила она. — Боюсь, что не вернусь.
Он посмотрел на неё внимательно.
— А хотите вернуться?
Она подумала.
— Не знаю, — призналась она. — Хочу. Но не одна.
Они сидели молча, глядя на лес. Николай наблюдал из окна, и что-то в его груди сжалось.
Вечером он пришёл к Наталье.
— Вы с ним долго говорили, — сказал он.
— Долго, — ответила она.
— О чём?
— О лесе. О вере. О том, что теряешь и что находишь.
Он помолчал.
— Вы ему верите?
— Верю, — ответила она. — У него нет причин лгать.
— А мне? — спросил он. — Вы мне верите?
Она посмотрела на него.
— Вам верю, — сказала она. — Вы спасли меня.
— Я не спасал, — возразил он. — Вы спасли меня.
— Теперь мы друг друга спасли, — ответила она. — Квиты.
Он шагнул к ней.
— Я не хочу быть квит, — сказал он. — Я хочу быть с вами.
Она не ответила. Стояла, чувствуя, как бьётся сердце, и не знала, что сказать.
В дверь постучали. Вошла Матрёна Тимофеевна.
— Барин, — сказала она. — Там... приехали из города. Спрашивают беглого. Ищут по всей округе.
Наталья и Николай переглянулись.
— Кто? — спросил Николай.
— Жандармы, — ответила экономка. — Говорят, опасный преступник. У них есть приметы. Ищут везде.
— Где он? — спросил Николай.
— В саду, — ответила Наталья. — Я сейчас вернусь.
Она выбежала в сад. Андрей сидел на скамейке, смотрел на лес. Увидев её лицо, понял всё.
— Пришли? — спросил он.
— Пришли, — кивнула она. — Вам надо уходить.
— Я знаю, — он поднялся. — Спасибо вам. За всё.
— Куда вы пойдёте?
— В лес, — ответил он. — Как вы когда-то.
— Вас найдут.
— Может, найдут, — усмехнулся он. — А может, нет. Лес большой.
Она смотрела на него и чувствовала, что не может отпустить его одного.
— Я провожу, — сказала она. — До опушки.
— Не надо, — покачал он головой. — Вам здесь место. А мне... мне надо идти.
Он шагнул к лесу, но Наталья остановила его.
— Возьмите, — она отдала ему узелок с травами, хлебом, водой. — Пригодится.
— Спасибо, — сказал он. — Вы добрая.
— Я бывшая беглая, — ответила она. — Знаю, что нужно.
Он ушёл. Наталья стояла на опушке и смотрела, как он исчезает в лесу. Лес принял его, как принял когда-то её.
Николай подошёл, встал рядом.
— Вы его отпустили, — сказал он.
— Я не могла его держать, — ответила она. — Он свободный человек.
— Он беглый каторжник, — напомнил Николай.
— И я была беглой, — сказала она. — Лес меня спас. Может, и его спасёт.
Они стояли молча, глядя на лес. А в усадьбе жандармы ждали ответа.
Жандармов было трое. Старший, плотный мужчина с седыми усами и тяжелым взглядом, представился ротмистром Корсаковым. Двое других, молодые, с цепкими глазами и наготове державшиеся за кобуры, стояли за его спиной. Они вошли в дом без стука, как к себе, и сразу потребовали хозяина. Николай вышел к ним в столовую, спокойный, но напряжённый. Наталья стояла в коридоре, за колонной, и слушала.
— Господин Зверев, — начал ротмистр, не снимая фуражки. — У нас есть основания полагать, что в вашем имении скрывается беглый каторжник. Опасный преступник. Мы имеем право на обыск.
— Какие основания? — спросил Николай, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Его видели в этих местах. Крестьяне из соседней деревни указали направление. Он ранен, далеко уйти не мог. А ваша усадьба — единственное место в округе, где можно найти помощь.
— У нас нет беглых, — сказал Николай. — Вы можете убедиться.
Ротмистр усмехнулся.
— Убедимся. Вы не против?
— Против, — ответил Николай. — Но если вам нужно — обыскивайте.
Он знал, что отказать нельзя. Жандармы не спрашивают разрешения, они ставят перед фактом. Любое сопротивление будет расценено как укрывательство.
— Благодарю за содействие, — ротмистр кивнул своим людям, и те разошлись по дому.
Наталья стояла за колонной, не дыша. Она знала, что Андрей ушёл в лес, но если жандармы найдут его следы, если поймут, что он был здесь, если кто-то из слуг проговорится... Она молилась, чтобы этого не случилось.
Обыск длился около часа. Жандармы перерыли всё: комнаты, подвал, чердак, даже конюшню и амбары. Они поднимались наверх, спускались вниз, заглядывали в каждый угол. Наталья слышала, как скрипят половицы, как открываются и закрываются двери, как переговариваются слуги испуганными голосами.
Николай стоял в столовой, скрестив руки на груди, и ждал. Ротмистр сидел напротив, потягивал чай, который подала Матрёна Тимофеевна, и молчал. Он был уверен, что найдёт беглого. В таких усадьбах всегда что-то скрывают.
Но жандармы вернулись ни с чем. Младшие доложили, что ничего подозрительного не обнаружено.
— Странно, — протянул ротмистр, поднимаясь. — Куда же он мог деться?
— Может, его вообще не было, — заметил Николай. — Или он ушёл дальше.
— Может, и так, — ротмистр надел фуражку. — Но мы ещё вернёмся. Если он объявится — немедленно сообщите. Укрывательство беглых каторжников карается по всей строгости закона.
— Я знаю закон, — ответил Николай. — У меня никто не прячется.
Ротмистр посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул и вышел. Жандармы уехали, и усадьба выдохнула.
Наталья вышла из-за колонны. Ноги её не держали.
— Они ушли, — сказала она.
— Ушли, — кивнул Николай. — Но вернутся. Он сказал.
— Андрей в лесу. Они не найдут его.
— А если найдут? Если он вернётся? Что тогда?
Она посмотрела на него.
— Вы пожалели, что помогли?
— Нет, — ответил он. — Я не жалею. Но я боюсь за вас. Если узнают, что вы его лечили...
— Не узнают, — сказала она. — Я бывшая беглая. Я знаю, как хранить тайны.
Он хотел сказать что-то ещё, но она уже ушла в свою комнату.
Ночью Наталья не спала. Она сидела у окна, смотрела на лес и думала. Думала о том, что её прошлое всегда будет с ней. Что она никогда не станет обычной барышней, какой, наверное, хотел бы видеть её Николай. Что лес зовёт её, и она не знает, сможет ли когда-нибудь перестать его слышать.
Утром она встала рано и пошла в сад. Настя встретила её у крыльца, заплаканная.
— Наталья, — прошептала она. — Я боюсь.
— Чего?
— Жандармов. Они приходили. Спрашивали, не видела ли я кого.
— И что ты сказала?
— Ничего, — Настя вытерла слёзы. — Я сказала, что никого не видела.
— Ты молодец, — Наталья погладила её по плечу. — Не бойся. Всё будет хорошо.
— А если они узнают? Если кто-то скажет?
— Не скажет, — твёрдо сказала Наталья. — Мы никого не видели, никого не знаем. Поняла?
Настя кивнула.
В доме было тихо. Старый барин не выходил из кабинета, Николай уехал в поле. Наталья ходила по комнатам, чувствуя, что время тянется медленно, как смола. Она зашла в гостевую комнату, где лежал Андрей. Там всё ещё пахло травами и кровью. Она открыла окно, впустила свежий воздух.
Вошла Матрёна Тимофеевна.
— Не надо было его отпускать, — сказала она.
— Он сам ушёл, — ответила Наталья.
— А ты не держала. Могла бы.
— Зачем? Он человек. Нельзя держать человека против воли.
Экономка покачала головой.
— Ты добрая, Наталья. Слишком добрая. Свету не видывала такой доброты. Только доброта эта тебя сгубит.
— Может, и сгубит, — согласилась Наталья. — А я по-другому не умею.
Матрёна Тимофеевна ушла, а Наталья осталась стоять у окна. Она смотрела на лес и чувствовала, что лес смотрит на неё. Ждёт.
Через три дня в усадьбу приехали снова. На этот раз не жандармы, а соседка, та самая барыня, которую Наталья лечила. Она приехала с благодарностью и с новой просьбой.
— Вы мне так помогли, — говорила она, пожимая руки Наталье. — Я теперь как новая. Соседи спрашивают, кто меня вылечил. Я говорю — девушка из усадьбы Зверевых, травница. Теперь все хотят к вам.
— Я не лекарь, — ответила Наталья. — Я просто травы знаю.
— А людям нужно, — настаивала барыня. — Доктора дорогие, а травы под ногами растут. Помогите, Христа ради.
Наталья посмотрела на Николая. Он кивнул.
— Хорошо, — сказала она. — Пусть приходят.
Слух о том, что в усадьбе Зверевых живёт травница, которая лечит лучше любого доктора, разлетелся быстро. К концу недели к воротам уже тянулись люди. Крестьяне из соседних деревень, мещане из города, даже один помещик приехал за тридцать вёрст — у дочери чахотка, доктора ничего не могли сделать.
Наталья принимала всех. Она не брала денег, только просила приносить травы, которые нужны были для лечения. Николай выделил ей комнату на первом этаже, где она принимала больных, и Матрёна Тимофеевна помогала ей разбирать травы, сушить, перетирать.
— Вы стали знаменитостью, — сказал Николай однажды вечером, когда последний больной ушёл.
— Я стала тем, кем была в лесу, — ответила Наталья. — Только теперь я не одна.
— Вам нравится?
— Нравится, — призналась она. — Я чувствую, что нужна. Что делаю что-то важное.
— Вы всегда были нужны, — сказал он. — Мне.
Она не ответила.
Однажды к ней пришёл человек, которого она не ожидала увидеть. Семён стоял на пороге, мял в руках шапку, не решаясь войти.
— Ната, — сказал он. — Прости меня. Я не хотел...
— Знаю, — перебила она. — Ты не виноват. Заходи.
Он вошёл, сел на лавку, опустил глаза.
— Я всё думал, — сказал он. — Думал, как выманить тебя, помочь. А ничего не придумал.
— Всё хорошо, Семён, — сказала Наталья. — Я здесь. Я жива.
— А я... я лес сторожу, — сказал он. — Как и раньше.
— А я травы собираю, — она улыбнулась. — Мы оба при деле.
Он поднял на неё глаза.
— А барин? Он... он тебя не обижает?
— Не обижает, — ответила Наталья. — Он хороший.
Семён помолчал, потом сказал:
— Я слышал, вы с ним... того...
— Чего? — спросила она.
— Любите друг друга, — выпалил он.
Наталья покраснела.
— Не знаю, — сказала она. — Не знаю, что это.
— А я знаю, — Семён усмехнулся. — Я сразу понял, когда он тебя в лесу искал. Так ищут только тех, кого любят. А ты? Ты его тоже?
Она молчала.
— Молчишь, — понял он. — Значит, тоже. Чего ж тогда не скажешь?
— Боюсь, — призналась она. — Вдруг это не то?
— То, — твёрдо сказал Семён. — Не бойся, Ната. Жизнь одна. Счастье одно.
Он ушёл, а Наталья долго сидела, глядя в окно.
Вечером она вышла в сад. Николай сидел на скамейке под старой липой.
— Вы слышали, что говорят люди? — спросила она, садясь рядом.
— Слышал.
— И что вы думаете?
— Думаю, что люди часто говорят то, что хотят слышать, — ответил он. — А правду знают только те, кто в ней живёт.
— А мы живём в правде?
— Я живу, — сказал он, глядя на неё. — А вы?
Она не ответила. Сидела, чувствуя его близость, и сердце её колотилось.
— Наталья, — сказал он. — Я люблю вас. Я говорил это раньше. Скажу сейчас. И скажу завтра. И всегда буду говорить.
— А если я не отвечу? — спросила она.
— Буду ждать, — ответил он. — Я умею ждать.
Она посмотрела на него.
— Не надо ждать, — сказала она. — Я тоже... я тоже люблю.
Он взял её за руку, и они сидели молча. Лес шумел вдалеке, и этот шум был ей знаком. Но теперь рядом был другой шум — биение его сердца.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :