Вятская губерния — край глухой, лесной, болотистый. Тот, кто не бывал в этих местах, вряд ли сможет представить себе всю их суровую красоту и одновременно — всю их тоскливую, засасывающую, как болотная топь, обыденность. Деревни тут жмутся друг к дружке редко, больше верстами меряются, а то и десятками. Кругом — тайга, ельник да сосняк, перемешанный с берёзой и осиной, а меж ними — бурелом, валежник, мхи да лишайники. Дороги — лежнёвки, а то и просто тропы, что звери протоптали. Летом ещё туда-сюда, можно на телеге проехать, коли дождей нет, а осенью или весной — только пешком, да и то по колено в грязи, по которой и лошадь-то с трудом пройдёт.
Воздух здесь особенный — густой, смолистый, с примесью болотной сырости и прелых листьев. По утрам, особенно в конце лета и осенью, над лесом и озером поднимаются такие туманы, что света белого не видно. Стоит стена, белая, молочная, плотная, и кажется, что идёшь не по земле, а по облакам. В такую пору мужики в лес стараются не ходить — заблудиться можно в двух шагах от дома, и только опытный охотник знает, как по звуку реки или по крику птиц определить дорогу.
Деревня Заозерье стоит на берегу небольшого лесного озера, оттого и название такое. Озеро круглое, чистое, с тёмной, почти чёрной водой, в которой отражаются вековые ели, стоящие по берегам, и кажется, что нет у него дна — такая глубокая там темень. Местные говорят, что в нём водятся черти, а по ночам русалки выходят на берег и расчёсывают свои длинные волосы, сидя на корягах. Старики крестятся и детям рассказывают, чтобы близко к воде не ходили, особенно когда месяц молодой на небе. А рыбаки, бывает, возвращаясь с ночного лова, божатся, что видели огоньки над водой — то ли болотный газ, то ли нечистая сила.
В деревне дворов сорок, не больше. Избы рубленые, почерневшие от времени, крытые тёсом или соломой, стоят вдоль единственной улицы, которая весной превращается в сплошное месиво грязи. Живут здесь русские, есть пара семей старообрядцев, что бежали сюда ещё при Никоне, да с тех пор и осели, ни с кем почти не знаются, молятся по старым книгам, детей крестят двуперстием. Народ суровый, недоверчивый, на пришлых смотрят косо, но в беде не оставят — это уж как водится на Руси испокон веков.
Год стоит на дворе тысяча восемьсот семьдесят какой-то, почитай, уже и не вспомнить точно. Время тянется тут медленно, как смола, и важны не годы, а события: родился кто, помер, женился, в рекруты забрали. Счёт времени ведут по церковным праздникам: от Покрова до Покрова, от Казанской до Казанской. И кажется, что так будет всегда, что ничего не изменится, и дети вырастут, и внуки пойдут той же дорогой.
В одном из дворов, на краю деревни, ближе к лесу, живёт Арина — молодая вдова, лет тридцати, не больше. Мужа её, Григория, два года назад на охоте медведь заломал. Ушёл он с мужиками на берлогу, да не рассчитал силу, не увернулся. Принесли его на руках, всего изодранного, и через два дня он преставился. Осталась Арина одна с двумя детьми да со свекровью, старухой суровой, богомольной, которая до сих пор не может простить невестке, что сына не уберегла. А что могла сделать баба? Дома сидела, детей нянчила, печь топила. Не на охоту же ей идти с мужиками.
Арина с лица неярка, но пригожа: русые волосы, убранные под платок, глаза серые, глубокие, в которых, кажется, вся печаль мира спрятана. Ходит тихо, говорит мало, работает от зари до зари. Руки у неё натруженные, в мозолях, но ловкие — и прясть умеет, и ткать, и стряпать. В деревне её жалеют, но за советом редко идут — больно замкнута, нелюдима. Только к знахарке, бабке Меланье, забегает иногда, когда дети хворают, да и то тайком, чтобы свекровь не видела.
Свекровь, Агафья Филипповна, баба властная, костлявая, с клюкой и острым, как топор, взглядом. Всё ей в Арине не так: и хлеб не тот, и ухват не туда поставила, и дети не так воспитаны. Но дети — внуки ей родные, потому терпит, хоть и ворчит без умолку, с утра до вечера, так что иной раз Арине хочется выбежать в лес и закричать, да нельзя — надо терпеть.
Живут они в избе просторной, крепкой, ещё свёкром ставленной. В красном углу — образа в серебряных окладах, лампадка теплится. За печкой — детишки: Ванька, шести лет, да Машутка, четырёх. Им мать сказки рассказывает по вечерам, пока свекровь молитвы читает. Ванька весь в отца — такой же вихрастый, непоседливый, а Машутка тихая, задумчивая, всё норовит к матери на колени залезть и сидеть, прижавшись.
Вот так и текла бы жизнь Арины дальше, серо и однообразно, как вода в болоте, если бы не одно событие, которое перевернуло всё.
Случилось это в конце августа, когда по утрам уже стлались над озером густые туманы, а по ночам холодало так, что приходилось топить печь, и дети жались друг к другу под овчинными одеялами.
В деревню прискакал верховой из уезда, привёз бумагу старосте. Велено было принять и поселить ссыльного студента, который направлен сюда под надзор полиции. Что за студент, за что сослан — никто толком не знал, но слухи поползли сразу, как тараканы по избе. Одни говорили, что за крамолу, за то, что против царя речи говорил; другие — что за долги, что проигрался в карты и не смог расплатиться; третьи — что за любовную историю, из-за которой пострадал, соблазнил какую-то барышню и был сослан разгневанным отцом.
Мужики собирались у старосты, обсуждали, куда поселить «политика». В конце концов решили отдать ему пустующую избу на отшибе, ту, что раньше принадлежала умершему бобылю. Изба была маленькая, покосившаяся, с заколоченными ставнями и прохудившейся крышей, но после небольшого ремонта жить можно. Решили сообща помочь: кто доски подбросит, кто гвоздей, кто печь поправит.
Арина узнала об этом от соседок, когда ходила к колодцу с коромыслом. Бабы судачили, перебивая друг друга, каждая норовила добавить что-то своё:
— Молодой, говорят, красивый. Из Питера, что ли, родом-то.
— Какой там из Питера! Из Казани он, учился там в университете. Мой-то слыхал от приказчика.
— А чего натворил-то?
— Кто ж его знает. Сказывают, за речи непотребные. Против государя, может, а может, и против Бога.
— Господи, спаси и помилуй, — крестились бабы. — И зачем нам такого? Чтоб детей наших портил?
Арина слушала молча, набрала воды, тяжело подняла коромысло на плечо и пошла домой. Мысли её были далеко. Она вспомнила вдруг один день из своей прошлой жизни, который старалась забыть, да не получалось, хоть ты тресни. Стоило закрыть глаза — и возникало лицо, голос, тот самый взгляд.
Было это лет десять назад, когда ей ещё восемнадцати не исполнилось, и жила она тогда в другой деревне, верстах в тридцати отсюда, с родителями. Как-то пошла в лес по ягоды — по малину да по костянику — и забрела далеко, не заметила, как стемнело. Солнце село, лес почернел, тени стали длинными и страшными. А в темноте и заблудилась. Плутала, плутала, выбилась из сил, села под ёлку и заплакала от страха и бессилия. И вдруг — шаги. Вышел из темноты молодой человек, студент, видать, по одежде — в тужурке, с котомкой за плечами. Расспросил, успокоил и вывел к дороге. А потом исчез, даже имени не назвал, только улыбнулся на прощание.
Арина потом искала его, расспрашивала, да так и не нашла. Родители сказали, что померещилось, что не было никого, что, видно, леший её водил. А она знала: был. И лицо его запомнила на всю жизнь, как святыню.
С тех пор прошло много лет. Она вышла замуж, родила детей, овдовела. И почти забыла тот случай, похоронила в глубине души, как что-то неважное, ненастоящее. А тут вдруг, когда заговорили о ссыльном студенте, сердце ёкнуло, заныло, застучало часто-часто.
«Неужто он?» — подумала Арина и сама испугалась своей мысли. Перекрестилась, зашептала молитву, но образ не уходил.
Студента привезли через неделю.
Арина увидела его случайно, когда возвращалась с огорода с корзиной картошки, усталая, согнувшаяся под тяжестью ноши. По деревенской улице, сопровождаемый урядником и любопытными мальчишками, которые бежали следом и показывали пальцами, шёл молодой человек в длинном пальто, изрядно помятом, в фуражке, надвинутой на глаза. Шёл он устало, но с каким-то внутренним достоинством, не оглядываясь по сторонам, словно всё это — и деревня, и люди, и его положение — было ему неинтересно, словно он был здесь, но не здесь.
Арина остановилась как вкопанная. Корзина чуть не выпала из рук. Сердце её заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Это был он. Тот самый, из леса. Десять лет не стёрли его черты: тёмные волнистые волосы, выбивающиеся из-под фуражки, тонкий нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза, которые, казалось, видели больше, чем положено видеть человеку. Он был старше, конечно, на лицо легли морщины, в уголках губ — горькие складки, но это был он.
Он прошёл мимо, даже не взглянув на неё. А она стояла, не в силах двинуться с места, пока кто-то из баб не окликнул:
— Арина, чего застыла? Аль студента засмотрелась? Ишь, наша-то, вдова, тоже глаз положила!
Бабы захихикали, но Арина не слышала. Она опомнилась, опустила голову и пошла домой. Ноги её не слушались, мысли путались, в ушах шумело.
«Это он, — думала она. — Точно он. Как же так? Зачем он здесь? Господь привёл? Или лукавый?»
Дома свекровь накинулась на неё с бранью:
— Где ходишь? Картошку принесла? Дети голодные сидят! Вечно у неё всё не как у людей, вечно она где-то бродит, глазищами хлопает!
Арина молча поставила корзину, разобрала картошку, вымыла руки, затопила печь. Руки делали привычное дело, а мысли были далеко — там, за околицей, в той избе, куда поселили его.
Вечером, уложив детей, она вышла на крыльцо. Туман поднимался от озера, застилал деревню, делал её призрачной, нереальной. Избы, деревья, заборы — всё тонуло в белой мгле, и казалось, что мир кончается в двух шагах. Где-то там, в этой белой пелене, была та изба, где поселили ссыльного. Он, наверное, сидит сейчас один, чужой всем, никому не нужный, смотрит в ту же мглу и думает о чём-то своём.
Арина вздохнула и перекрестилась.
— Господи, помилуй, — прошептала она. — Зачем привёл? Зачем послал мне это?
Ответа не было. Только туман клубился, и где-то вдалеке ухнул филин.
Прошло несколько дней.
Студент, которого звали Михаил Иванович, в деревне не показывался. Сидел в своей избе, изредка выходил только по нужде — к колодцу, в лес за хворостом. Бабы судачили, мужики посмеивались, но близко не подходили — чужой, страшный, непонятный. Урядник, молодой, но уже с «тёмным прошлым», как поговаривали, наведывался к нему раз в день — проверял, не сбежал ли, не мутит ли народ. Всё было тихо.
Арина видела его только мельком, краем глаза, когда ходила по делам, но каждый раз сердце замирало. Она не знала, что делать. Подойти? Заговорить? А что скажешь? «Здравствуйте, вы меня десять лет назад из леса вывели?» А вдруг он не вспомнит? А вдруг она ошиблась, и это вовсе не он? А если он и вспомнит — что тогда? Зачем ей это?
Свекровь заметила, что невестка сама не своя, и принялась допытываться с пристрастием:
— Ты чего это, Арина, места себе не находишь? Аль захворала? Может, бабку Меланью позвать, чтоб заговорила? Или порчу навели?
— Здорова я, маменька, — отвечала Арина, опуская глаза. — Так, задумалась.
— Задумалась, — ворчала свекровь, поджимая тонкие губы. — О чём задумалась? О грехах бы лучше думала, о душе. Вдова ты, не девица. Тебе о детях думать надо, а не знаешь о чём.
Арина молчала. Она и так думала о грехах. О том грехе, который могла совершить, если бы снова увидела его, заговорила с ним, потянулась к нему. И о том грехе, который уже совершала — в мыслях, в сердце, в тех снах, что снились ей по ночам.
На четвёртый день случай представился.
Машутка простудилась, закашляла, поднялась температура. Лежала на печи, вся красная, дышала тяжело, с хрипом. Арина металась, не зная, что делать. Свекровь велела парить ноги, давать горячее молоко с мёдом, но ничего не помогало. Тогда Арина решилась — побежала к бабке Меланье за травами.
Знахарка жила на отшибе, у самого леса, рядом с той самой избой, где поселился студент. Домишко у неё был маленький, покосившийся, зато вокруг росли такие травы, каких больше нигде не сыщешь. Меланья была стара, суха, как прошлогодняя трава, лицо всё в морщинах, но глаза её горели молодым, цепким огнём, и было в них что-то такое, от чего становилось не по себе.
Она дала Арине пучок сушёной травы, наказала заваривать и поить, и добавила сверху ещё какой-то корешок — для крепости. Арина сунула ей медный пятак, поклонилась и уже хотела уходить, как Меланья вдруг схватила её за руку.
— Ты, девка, не тужи, — сказала она, пристально глядя на Арину своими чёрными глазами. — Будет тебе встреча. Будет.
Арина вздрогнула.
— С кем, бабушка?
— Сама знаешь, — усмехнулась Меланья, показывая щербатым ртом. — Да ты не бойся. Судьба она, что река: не обойдёшь, не переплывёшь. Как Бог даст. А он даст, ох даст.
Арина вырвала руку и выбежала из избы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
И тут, как на грех, из соседней избы вышел он.
Михаил Иванович остановился, увидел женщину с узелком в руках, выбежавшую от знахарки, и тоже замер. Они смотрели друг на друга несколько мгновений, и время остановилось. Арина не могла отвести глаз. Он тоже вглядывался, словно что-то припоминая, словно пытался разглядеть в этой деревенской бабе что-то знакомое.
— Простите, — сказал он наконец, делая шаг вперёд. — Мы не встречались раньше?
Арина покраснела до корней волос, до самых пят. Губы её задрожали.
— Не знаю, — прошептала она чуть слышно. — Может, и встречались.
Он шагнул ближе, и она почувствовала запах табака и ещё чего-то неуловимо чужого, городского.
— Вы из этой деревни? — спросил он мягко. — Я здесь недавно, никого не знаю. Меня Михаилом зовут.
— Арина, — ответила она, поднимая глаза. — Арина Григорьева.
— Очень приятно, Арина.
Он улыбнулся — устало, но тепло, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у неё заныло сердце, заныло сладко и больно одновременно.
— Вы не заболели? — спросил он, заметив её состояние. — Может, помощь нужна?
— Нет, — быстро сказала она, отступая. — Дочка приболела, я за травами ходила.
— Понимаю, — кивнул он. — Тяжело одной с детьми. Особенно когда они болеют.
Арина удивилась:
— А откуда вы знаете, что я одна?
— Здесь все знают друг о друге, — усмехнулся Михаил, и в этой усмешке была горечь. — Мне уж рассказали, кто вдовы, кто сироты, кто пьёт, кто бьёт. Деревня — она как на ладони.
Она опустила глаза.
— Мне пора, — сказала она, пятясь. — Дети ждут.
— Конечно, — отступил он. — Простите, что задержал. Поправляйтесь сами и дочку поправляйте.
Она пошла прочь, чувствуя на спине его взгляд, прожигающий платок, кофту, кожу. И сердце её колотилось так, что, казалось, вся деревня слышит этот стук.
Дома Арина заварила травы, напоила Машутку, уложила спать. Ванька крутился рядом, просил сказку. Она рассказала ему про Ивана-царевича и серого волка, но мысли её были далеко, в той избе, у того человека.
«Вспомнил? Не вспомнил? — думала она, помешивая угли в печи. — И если вспомнил, то что? Что ему до меня? Он учёный, городской, а я деревенская баба, вдова с двумя детьми. Что у нас может быть общего?»
Свекровь, как всегда, подозрительно косилась, но молчала — может, решила, что невестка и вправду захворала, что её саму лихорадит. А может, что-то чуяла, да не хотела сглазить.
Ночью Арина не спала. Лежала на полатях, смотрела в потолок, где плясали тени от лампадки, слушала, как за окном шумит лес, как плещется озеро, как где-то далеко перекликаются ночные птицы. Туман снова застилал землю, и казалось, что весь мир погрузился в сон, в небытие, в белую мглу.
Вдруг ей почудилось, что кто-то ходит вокруг избы. Тихо, крадучись, ступая по мягкой земле. Она приподнялась, прислушалась. Тишина. Только ветер.
«Померещилось», — подумала она и перевернулась на другой бок.
Но сон не шёл.
Она вспоминала тот день в лесу. Как было страшно, как она плакала, как вдруг из темноты вышел он — молодой, красивый, с добрыми глазами. Как он взял её за руку — рука у него была тёплая и сильная — и повёл. И пока они шли, она чувствовала себя в полной безопасности, как за каменной стеной. Никогда потом, даже с мужем, она не чувствовала себя так — защищённой, нужной, любимой.
А потом он исчез. Словно его и не было. Словно это был сон, видение, наваждение.
А теперь он здесь. Рядом. В двух шагах. В той избе, за туманом.
«Господи, — шептала Арина, глядя в темноту. — Что же мне делать? Зачем Ты послал мне это испытание? Я ведь уже смирилась, уже забыла, уже жила как все. А теперь… теперь я не знаю, что со мной».
Она заплакала тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал. Слёзы текли по щекам, падали на подушку. Она плакала о себе, о своей загубленной жизни, о муже, о детях, о той любви, которой у неё никогда не было и, наверное, уже не будет.
За окном, в тумане, ухнул филин.
И ответа не было.
Наутро она встала чуть свет, наделала дел по хозяйству, сбегала в лес за хворостом. День прошёл в хлопотах, но мысли её всё равно возвращались к нему, как мухи к мёду. Она думала о его голосе, о его улыбке, о том, как он смотрел на неё.
К вечеру, когда уже начало смеркаться и туман снова пополз от озера, она вышла на крыльцо и увидела его.
Он стоял у околицы, у самого леса, словно ждал кого-то. Увидев Арину, снял фуражку, поклонился издали.
— Добрый вечер, Арина.
— Добрый вечер, — ответила она, чувствуя, как краска заливает щёки, как предательски дрожит голос.
— Я тут гуляю, — сказал он, подходя ближе. — Места здесь красивые. Озеро ваше — чудо. Особенно в тумане. Так и хочется написать картину.
— Озеро у нас хорошее, — согласилась она, не зная, что ещё сказать. — Только говорят, нечисто там.
— Нечисто? — усмехнулся Михаил. — Люди везде что-то говорят. А я вот вчера сидел на берегу, и так мне хорошо стало. Спокойно. Как будто все беды позади. Как будто я дома.
Она смотрела на него и думала: «Какие у него могут быть беды? Молодой, красивый, учёный. Вся жизнь впереди. А сидит здесь, в глуши, ссыльный, один, никому не нужный».
— Вы надолго к нам? — спросила она, решившись.
— Не знаю, — пожал он плечами. — Как начальство решит. Может, год, может, два. А может, и всю жизнь.
— Всю жизнь? — удивилась она, и в голосе её прозвучало что-то похожее на испуг.
— А что? — усмехнулся он. — Здесь плохо? Люди, говорят, хорошие. Природа. Тишина. Может, и правда останусь. Надоело мне бегать, Арина. Надоело бояться, прятаться, ждать удара. Может, здесь я найду покой.
Она не знала, что ответить. В горле стоял ком.
Они постояли ещё немного, молча, глядя на туман, на озеро, на тёмный лес. Потом он поклонился и ушёл в белую мглу, и через минуту его фигура растаяла, словно его и не было.
А Арина долго стояла на крыльце, смотрела в туман, и думала о том, что всё только начинается.
Что самое страшное и самое прекрасное — впереди.
В избе её ждала свекровь. Хмурая, поджавшая губы, с клюкой в руке.
— С кем это ты там стояла? — спросила она, сверля невестку взглядом.
— С прохожим, — тихо ответила Арина, опуская глаза. — Студент это, ссыльный.
— А ты не больно с ним стой, — прищурилась старуха. — Не ровен час, люди скажут. Вдова, а туда же, с мужиками по ночам шушукаться.
— Я не шушукалась, маменька, — чуть слышно сказала Арина. — Он сам подошёл.
— Сам подошёл, — передразнила свекровь. — А ты рот разинула? Ишь, нашла кого слушать. Ссыльный он, враг, может, царю нашему супротивник. А ты с ним речи ведёшь. Доиграешься.
Арина промолчала. Она знала, что свекровь права. Знала, что нельзя, что грех, что опасно. Но ничего не могла с собой поделать.
Ночью она снова не спала. Думала о нём, о том, что будет дальше. И чувствовала, что это только начало.
Что самое страшное и самое прекрасное — впереди.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :