Не родись красивой 165
За время отсутствия Кондрата мальчик заметно подрос и окреп. На щеках проступил живой, тёплый румянец, и от этого Петя уже не казался тем слабым, потерянным ребёнком, каким Кондрат привёз его когда-то.
— Ничего, привыкнет, — говорила Лёлька, не переставая гладить Петю. — Сейчас немножко осмотрится.
Потом подняла на Кондрата глаза и спросила:
— Вы к нам надолго?
— Да нет, — ответил он. — Как обычно, до вечера.
— Ну, это хорошо, — оживилась она. — Я могу с вами провести почти целый день. Нашу школу признали хорошо подготовленной к новому учебному году, и мне в поощрение дали два дня отдыха. Только на работу всё равно надо зайти. Думаю, мы можем взять с собой Петечку. Тем более, мы связали и сшили ему тёплую одежду.
— Это замечательно, — сказал Кондрат и тут же спохватился: — Да, я привёз немного денег. Так что всё самое необходимое у Пети должно быть.
— Да что вы, Кондрат, — сразу отозвалась Лёля. — Мы так полюбили мальчика, что совсем не считаем его чужим.
Утро только разгоралось, улицы были ещё не шумные, и потому шаги слышались отчётливо: Лёлины — быстрые, ровные, Кондрата — тяжёлые, мерные. Петя сидел у него на руках, сначала настороженный, молчаливый, с серьёзным, почти недоверчивым взглядом.
Время от времени он трогал пальцами пуговицу на куртке, тянулся к ремню, всматривался Кондрату в лицо и тут же переводил взгляд на улицу, на редких прохожих, на телегу, прогремевшую по мостовой.
Лёля шла рядом и поглядывала на них украдкой. Видела, как Петя осваивается, как уже не ищет её глазами каждую минуту, и от этого лицо её теплело.
— Ну вот, — сказала она негромко, — а вы боялись.
Кондрат повернул к ней голову.
— Не за себя, — ответил он.
Она ничего не сказала, только улыбнулась краешком губ и поправила на Пете тёплую шапочку, съехавшую на ухо.
До школы дошли быстро. У крыльца уже собирались учителя. В окнах стоял утренний свет, и всё здание казалось собранным, деловитым, готовым принять учеников.
— У нас сегодня первый педсовет, — сказала Лёля, остановившись. — Я постараюсь недолго.
— Мы подождём, — ответил Кондрат.
Она посмотрела на Петю, провела ладонью по его щеке.
— Веди себя хорошо, голубчик.
Петя моргнул и потянулся за концом её платка, но Лёля уже легко взбежала по ступенькам и скрылась за дверью.
Кондрат остался с ребёнком на улице. Сначала он стоял возле школьной ограды, потом медленно пошёл вдоль тротуара. Петя сидел у него на руках спокойно, только иногда ворочался, устраиваясь удобнее. Через некоторое время мальчик и вовсе привалился к нему, положил голову на грудь и стал смотреть по сторонам уже без прежнего напряжения. Кондрат чувствовал эту маленькую тяжесть у себя на руках и сам не замечал, как всё мягче становится внутри.
— Вот так-то, брат, — тихо проговорил он, качнув его чуть-чуть. — Привыкай.
Петя в ответ издал звук, и ткнулся носом ему в ворот.
Время тянулось неторопливо. Со двора доносились голоса, где-то хлопали двери, в ветвях над школой шумел лёгкий ветер. Кондрат прошёлся ещё раз, остановился у палисадника, поглядел на окна. Ему было непривычно вот так стоять без дела посреди чужого города с ребёнком на руках, но в этой непривычности не было тяжести. Напротив, было что-то тихое, почти домашнее.
Наконец школьная дверь отворилась, и на крыльцо стали выходить учителя. Лёля показалась не сразу. Когда же вышла, Кондрат увидел её ещё издали и сам удивился, как сразу отозвалось в нём это тонкое, знакомое лицо. Она быстро сошла вниз.
— Ну как вы тут? — спросила она.
— Хорошо, — сказал Кондрат.
— Не плакал?
— Нет. Мы поладили.
Лёля посмотрела на Петю. Тот встретил её спокойно, без тревоги, с рук Кондрата не потянулся. И это она тоже отметила.
— Вот и славно, — тихо сказала она. — Пойдёмте в парк.
Они свернули на широкую аллею. Парк был почти пуст. Листва уже поредела, дорожки были усыпаны сухими листьями, и ветер шевелил их по земле лёгким шорохом. Лёля шла рядом, иногда тянулась к Пете, поправляла ему воротничок, что-то ласково говорила. Кондрат слушал её голос, не спешил нарушать это спокойствие.
— Петя подрос, — сказал Кондрат и с благодарностью посмотрел на Лёльку.
— Да, мы и сами это видим, — отозвалась она с тихой радостью. — Прежние рубашечки ему уже малы. Мы его теперь ставим на ножки.
И тут Лёлька сразу оживилась, заговорила охотно, как человек, которому дорого всё, что связано с ребёнком.
— А ещё мы морковку любим, да? — обратилась она уже к Пете, но говорила, конечно, для Кондрата. — Очень любим. И вообще Петечка у нас любознательный. Всё ему надо видеть, всё слышать. Если я начинаю рассказывать сказку, слушает внимательно, будто и впрямь понимает. Но бабушкины сказки ему нравятся ещё больше. Она у нас такая мастерица говорить — заслушаешься. Петечка с ней быстро подружился. И это хорошо. Ему не скучно будет, когда мы все уйдём на работу.
Лёлька говорила легко, с ласковой улыбкой, привычно поглядывая на мальчика, и в каждом её слове слышалось то тёплое, домашнее участие, которым здесь был окружён Петя. Кондрат видел, как свободно она говорит о мальчике, как естественно вошёл тот в их дом, в их разговоры, в их повседневный уклад. Но чем дольше Лёлька рассказывала, тем тяжелее становилось у него на душе.
Он вдруг остановился посреди аллеи и серьёзно посмотрел на неё.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
По одному его тону Лёлька сразу поняла: разговор будет не случайный. Что-то в ней тут же сжалось. Она ещё не услышала главных слов, а уже знала, о чём пойдёт речь. И от этого предчувствия у неё будто похолодело внутри.
Она тоже остановилась.
— Кондрат, не забирайте у нас мальчика! — вырвалось у неё сразу.
Сказала — и сама словно испугалась собственной поспешности, но глаз не отвела. Смотрела прямо, открыто, с такой внезапной болью, что Кондрат почувствовал её почти физически.
— Да, именно об этом я и хотел поговорить, — ответил он.
Он видел, как она вся напряглась, как замерло у неё лицо, и потому заговорил не сразу. Подбирал слова, хотя и понимал, что лёгких здесь не найдётся.
— Ольга... — начал он и тут же поправился: — Лёля, вы привязались к ребёнку. Я это вижу. И вы, и ваши домашние. Только для вашей семьи он может стать настоящей обузой.
Слова дались ему тяжело. Он сказал их ровно, но внутри самому было не по себе. Потому что перед ним стояла не чужая женщина, которой всё это можно было бы объяснить одной сухой необходимостью. Перед ним была Лёлька — с её тёплым голосом, ласковыми руками, с той простой сердечной заботой, в которой Петя жил все эти недели. И всё же Кондрат не мог отступить.
Он продолжал смотреть на неё прямо, твёрдо, будто и себе не позволял смягчиться раньше времени.
— Нет, нет, нет, вы не правы! — Лёлька не смогла сдержаться. Слова посыпались у неё быстро, горячо, с той прямотой, которая рождается не от упрямства, а от сердечной боли. — Петя не может быть обузой. За это время мы все его очень полюбили... Вы даже не представляете. Он у нас стал самым главным человеком в доме.