НЕ родись красивой 166
Лёля говорила и уже не старалась скрыть своего волнения. В голосе её дрожала живая, открытая тревога. Кондрат молчал, слушал, а Лёлька торопилась, будто боялась, что он не даст ей договорить, сейчас возьмёт мальчика и всё решит без неё.
— Кондрат, ребёнок требует внимания, это правда, — продолжала она, сбиваясь от спешки. — Но бабушка справится. Она у нас крепкая, слава Богу, хорошо себя чувствует. И ей Петечка очень нравится. Мама в школе только до обеда. Через два часа приходит Татьяна. А к вечеру и я уже дома. До меня всё уладится.
Она говорила о простых домашних вещах, о часах, о смене рук, о порядке дня, но за этими словами стояло другое: не отдавать. Не позволить унести из дома того, к кому уже приросло сердце.
Кондрат смотрел на неё внимательно, тяжело.
— Лёля, у вас должна быть своя жизнь, — сказал он наконец. — Вы человек свободный. Я не хочу связывать вас своим ребёнком. Тем более у мальчика есть родня.
— Кто? — вырвалось у неё.
И тут же она осеклась. По лицу её скользнуло смущение. Вопрос прозвучал слишком резко, слишком по-живому, будто она забылась и сказала то, что не следовало.
— Я понимаю, что вы ему отец, — быстро поправилась она. — Но вы ведь сами человек очень занятый.
— Да, занят, — ответил Кондрат. — Только у Пети есть бабушка. И сестра моя, Полина. Уже взрослая девица. После школы могла бы за ним смотреть.
Лёлька слушала, и чем спокойнее он говорил, тем сильнее она внутренне сжималась. Всё, что в доме успело стать привычным, тёплым, теперь начинали от неё отодвигать — ровно, рассудительно, без грубости, но оттого не становилось легче.
— Зачем же вам нагружать свою маму, если у нас Петечке хорошо? — проговорила она тише, уже не с прежней горячностью, а почти с мольбой.
Кондрат ответил не сразу. Эти слова попали в самое больное место. Он и сам видел, что мальчику здесь хорошо. Видел, как спокойно тот тянется к знакомым рукам, как оживает на Лёлькин голос, как вошёл в этот дом без страха. И всё-таки произнёс то, что считал нужным:
— Лёля... ну ведь это неправильно.
- Неправильно выдёргивать ребёнка из той обстановки, к которой он привык, от тех людей, которые его очень любят.
Голос Лёльки дрогнул. В этом едва уловимом надломе было столько живого чувства, что Кондрат невольно нахмурился. Он вдруг особенно ясно понял, в какое положение сам себя поставил. Петя привык к Лёле — это было видно без слов. Тянулся к ней, искал её глазами, затихал у неё на руках. И Лёля к нему привязалась не меньше. Это тоже уже нельзя было не видеть. Мальчик вошёл в её жизнь не мимоходом, не сторонним грузом, а занял в доме своё место, тёплое, настоящее.
Но чем больше Кондрат видел этой доброты, тем острее чувствовал себя должником. Всё, что здесь делалось для мальчика, принималось не по обязанности, а по сердцу. Оттого ему и было особенно неловко. Он словно переложил на чужие плечи то, что должен был нести сам или его родные.
Даже то, что Зоя Семёновна ни о чём его не расспрашивала, не приносило облегчения. Она не лезла с вопросами, не ставила в неловкое положение, не добивалась объяснений. Но Кондрат понимал: молчание ничего не значит. В таком доме не могли не думать, откуда взялся этот ребёнок, почему он оказался у них, кто он Кондрату и почему всё устроено именно так. Эти вопросы, конечно, жили между ними, просто не были произнесены вслух.
А ответа у Кондрата на них не было. Вернее, ответ был, но не тот, который он мог открыть. Потому и выходило ещё тягостнее: люди приняли его доверчиво, без расспросов, а он в ответ вынужден был молчать и недоговаривать.
Кондрат хмуро смотрел в сторону, будто и сам сердился на этот разговор, на его трудность, на собственную связанность. Потом глухо проговорил:
— Так не может продолжаться бесконечно. У ребёнка есть родственники. И очень близкие.
— Да-да, я помню, — быстро отозвалась Лёля.
По щеке её уже поползла слеза. Голос дрогнул, лицо на миг потеряло свою обычную ясность. Она тотчас взяла себя в руки, словно не хотела дать волю слабости, и всё же в каждом её слове слышалось сдержанное отчаяние.
—И всё же, Кондрат, позвольте оставить нам ребёнка хотя бы до тех пор, пока он немного не подрастет.
Она сказала это тихо, почти смиренно, но в этой тихости было больше силы, чем в прежней горячности. Не спорила уже, не убеждала, не перечисляла, кто и когда бывает дома, а просила — прямо, открыто, с той душевной правдой, против которой трудно стоять.
Кондрат молчал. Он понимал, что Лёля не имеет никакого представления об Ольге. Понимал и другое: в её голове давно уже сложился свой образ. Но ничего уточнять не стал. Не время было для объяснений.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть будет по-вашему.
После этих слов он опять замолчал. Разговор как будто утих, но внутри у него ничего не улеглось. Он думал о том, что распоряжаться судьбой ребёнка всё-таки должны родители. Не чужие люди, как бы добры они ни были, и не он один, как бы ни старался всё удержать в своих руках. И потому всё крепче держался за одну мысль: когда Николай пришлёт ответное письмо и подтвердит свой адрес, тогда он напишет ему всё о Пете.
Они вернулись домой рано. На улице стояла прохлада, и долго гулять с ребёнком не представлялось возможным. Сменные штанишки у Петечки закончились, и Лёля решила больше не задерживаться.
Дома Зоя Семёновна хлопотала на кухне, а бабушка Екатерина Ивановна сидела в очках и читала газету. При появлении внучки она подняла голову, внимательно посмотрела поверх стёкол, но ничего не сказала.
— Можно я у вас немного побуду? — спросил Кондрат, обращаясь к хозяйке.
— Конечно, Кондрат Фролыч, что вы спрашиваете? — сразу засуетилась Зоя Семёновна. — Проходите, проходите. А я уж беспокоиться начала. Петеньке спать пора.
Лёля ушла с ребенком в комнату. Из-за двери скоро донеслась тихая колыбельная. Лёлин голос звучал негромко, ровно, и в этой простой песне было столько домашнего тепла, что весь дом будто становился ещё тише.
Кондрат остался в комнате с Екатериной Ивановной. Та сняла очки, аккуратно сложила газету и посмотрела на него с тем живым, цепким вниманием, какое бывает у людей немолодых, но не утративших ни памяти, ни ясности ума.
— Ну что, молодой человек, — заговорила она, — жизнь входит в свою новую колею. Везде стройка идёт. Как думаете, все ли получится?
Кондрат посмотрел на неё серьёзно, даже с уважением. Вопрос был задан не для праздного разговора. Старуха спрашивала прямо, как человек, которому важно понять, куда поворачивает время.
— Без всяких сомнений, — твёрдо ответил он. — Это ещё мы всей своей силы не почувствовали, всей мощи. Дайте срок — народ поднимется, и жить будем счастливо.
— Охотно в это верю, — отозвалась Екатерина Ивановна и начала рассуждать о новой жизни.
Кондрат невольно удивился. Она говорила здраво, вникала в нынешнюю жизнь не по верхам, а по существу. В её словах не было старческого брюзжания, напротив — мысль шла живо, современно. Кондрат поразился и её памяти, и тому, как верно она держалась в разговоре.
Некоторое время они ещё говорили о стране и о том, что происходит вокруг. Из комнаты всё так же доносился Лёлин голос, уже совсем тихий, убаюкивающий.
Екатерина Ивановна вдруг перевела разговор на другое.
— А Лёлька-то переживает, что вы у нас Петечку заберёте, — сказала она. — Вы уж, Кондрат Фролыч, решите это как-нибудь помягче. Очень мы его полюбили.
Эти слова были сказаны просто, без нажима, но Кондрат почувствовал в них ту же правду, что и в Лёлькиной просьбе. В этом доме никто не делал из ребёнка обузу. Здесь он уже стал своим.
— Но ведь и вам, Екатерина Ивановна, отдых нужен, а не забота с ребёнком, — ответил он.
Старушка вздохнула и чуть покачала головой.
— О, молодой человек, — проговорила она, — эта забота в радость. Нас много, все взрослые, а заботиться больше не о ком.
И в этих словах было столько спокойной прожитой правды, что Кондрат не нашёлся с ответом.
Продолжение