Роман
•
Глава вторая
Горькая доля
Месяц после того разговора тянулся как воз по осенней грязи.
Варвара делала своё дело молча. Вставала затемно, топила печь, доила корову, стряпала, убирала, стирала. Руки привыкли, спина привыкла, даже сердце, казалось, привыкло. Только по ночам, когда Николай спал рядом, а свекровь кашляла за стеной, оно ныло, как зуб, который не вырвать.
Николай стал приходить поздно. Сначала отговаривался работой — сев, уборка, отчётность. Потом перестал отговариваться. Придёт, поест молча, ляжет спиной к ней и заснёт. И не то чтобы бил, не то чтобы ругал — просто не замечал. Будто её и нет.
А слухи ползли по деревне, как тараканы по избе. Уж и малый ребёнок знал, что Николай Лесов с Натальей Сизовой сошёлся. И не то чтобы тайно — открыто ходили, не стеснялись.
— Варька, — говорили ей бабы на колодце, — ты бы мужа-то приструнила. Совсем распоясался.
А Варвара молчала. Что она могла сделать? Силой не удержать. Добром не вернуть.
Свекровь молчала тоже. Но молчала по-своему — с усмешкой. Ходила по избе, поглядывала на сноху, и в глазах её было написано: «А что я тебе говорила?»
Только однажды, вечером, когда Николай опять задержался, Акулина Ивановна села напротив Варвары и сказала:
— Ты это... не убивайся так. Мужики — они что кобели. Погуляет и вернётся. Твоё дело — ждать.
Варвара подняла на неё глаза. Взгляд был тяжёлый, чужой.
— Ждать? — переспросила она.
— А что ж ещё? В лес бежать? Волкам на съедение? Сиди. Молись. Авось одумается.
— А если не одумается?
Свекровь усмехнулась.
— Одумается. Куда ж он денется. Ты — жена законная. А Наташка — так, потаскуха. Она ему не век нужна.
Варвара ничего не ответила.
---
Через неделю Наталья Сизова сама пришла к ней.
День был воскресный, после обеда. Варвара сидела на крыльце, чистила картошку, когда калитка скрипнула.
— Здравствуй, Варвара, — сказала Наталья, остановившись в двух шагах.
Варвара подняла голову. Наталья стояла, оправив юбку, с платком на плечах, молодая, ладная, грудь колесом, глаза хитрые. Красивая баба — нечего сказать.
— Здравствуй, — ответила Варвара. — Чего пришла?
Наталья помялась, оглянулась на избу.
— Поговорить надо. По-женски.
— Говори.
— Ты это... Кольку отпусти.
Варвара замерла. Картофелина выпала из рук, покатилась по ступенькам.
— Чего? — переспросила она тихо.
— Отпусти его, говорю, — повторила Наталья. — Не держи. Всё равно мой он. Уйдет.
Варвара встала. Медленно, тяжело, как старуха.
— Твой? — сказала она. — Перед Богом он мой муж. Венчаны мы.
— Венчаны, — усмехнулась Наталья. — А ты ему ребёнка родить не можешь. Год живёте — и ничего. А я могу.
Это был удар. Самый больной, самый страшный. Варвара знала, что бабы в деревне судачат: бесплодная, мол, Варька. Бесполезная. И мужику такому — как вода без хлеба. А она не знала, чья правда. Может, и правда — её вина. Может, Бог наказал за что.
— Уходи, — сказала она глухо.
— А ты подумай, — не унималась Наталья. — Не держи его. Он с тобой мучается, и ты мучаешься. Отпусти — легче будет.
Варвара шагнула к ней. Наталья попятилась.
— Уходи, пока не зашибла, — сказала Варвара.
— И зашибёшь? — усмехнулась Наталья. — А Кольке что скажешь?
Она развернулась и вышла со двора, качая бёдрами. А Варвара осталась стоять посреди двора, сжимая кулаки, и не могла пошевелиться.
Из избы вышла свекровь.
— Слышала, — сказала она. — Тоже мне, нашлась.
— Что мне делать? — спросила Варвара, не оборачиваясь.
Акулина Ивановна помолчала, потом ответила неожиданно тихо:
— А я и не знаю, Варька. Не знаю. Может, и правда — отпустить. Детей у вас нет, молодая ты ещё. Жизнь не кончилась.
Варвара повернулась к ней.
— Ты же сама говорила — ждать.
— Говорила. А теперь вижу — не ждать надо. Себя беречь. Она его из-под венца уведёт, это дело решённое. А ты что, век в девках сидеть будешь? Или при них прислугой?
— Я люблю его, — прошептала Варвара.
Свекровь махнула рукой.
— Любовь, она как картошка: посадишь — вырастет. А не посадишь — и не будет. Другого посадишь — другой вырастет.
Варвара посмотрела на неё и вдруг впервые увидела не свекровь, не врага, а бабу, которая тоже жизнь прожила. Муж помер рано, сама хозяйство тянула, сына поднимала. И тоже, наверное, любила когда-то. И тоже теряла.
— А ты? — спросила Варвара. — Ты любила?
Акулина Ивановна усмехнулась, но усмешка вышла какая-то невесёлая.
— Любила, — сказала она. — А он помер. И ничего. Живу. И ты будешь.
---
Николай вернулся в тот день засветло. Варвара встретила его у порога.
— Разговор есть, — сказала она.
— Какой разговор? — поморщился он.
— Садись.
Он сел, насупился. Она села напротив, сложила руки на коленях.
— Наталья сегодня приходила, — сказала она. — Отпустить тебя велела.
Николай вздрогнул, покраснел.
— Чего она лезет? — буркнул он. — Не твоё дело.
— Моё, — сказала Варвара. — Я тебя спрашиваю: уйдёшь?
Он молчал. Долго молчал, смотрел в пол, мял в руках шапку.
— Я тебя не держу, — сказала Варвара. — Если к ней хочешь — иди. Я бумаги подпишу. Что хочешь.
Николай поднял голову. В глазах его было облегчение. Она увидела это и поняла всё.
— Ты... это... — замялся он. — Ты не думай, я не...
— Не надо, — перебила она. — Не надо врать. Скажи как есть.
Он вздохнул, отвёл глаза.
— Варь, ты баба хорошая. Работящая. Но... дети нужны. Понимаешь? Наследник. А у нас...
— Ясно, — сказала она. — Всё ясно.
Она встала, пошла в горницу, достала из сундука узелок — тот самый, с которым пришла в этот дом два года назад. Положила на стол.
— Я завтра уеду, — сказала. — К тётке, в соседнюю деревню. А ты... живи как знаешь.
— Варь, — сказал он, — ты это... не серчай.
Она посмотрела на него. На красивого, сильного, любимого. И вдруг поняла, что любить больше не за что.
— Не серчаю, — сказала она. — Бог тебе судья.
---
Утром она ушла.
Свекровь стояла на крыльце, смотрела, как она выходит со двора с узелком в руке.
— Варька! — окликнула она.
Варвара обернулась.
Акулина Ивановна сошла с крыльца, подошла, сунула ей в руку краюху хлеба, завёрнутую в чистое полотенце.
— Возьми в дорогу, — сказала. — Не поминай лихом.
Варвара взяла хлеб, прижала к груди.
— Спасибо, — сказала она. — И вы не поминайте.
И пошла по дороге, по той самой, по которой когда-то пришла сюда невестой. Только тогда она боялась и радовалась. А теперь — одна пустота.
Она шла и не плакала. Слёз не было. Выплакала всё за эти два года. Только в конце деревни, когда изба скрылась за поворотом, остановилась, оглянулась. Постояла, посмотрела на крыши, на дымки над трубами, на старую яблоню, что росла у их забора.
— Прощай, — сказала она тихо.
И пошла дальше.
А в деревне уже судачили. Бабы на колодце шептались, мужики на завалинках качали головами. Жалко Варвару, а что поделаешь? Такая доля бабья — терпеть, ждать, прощать. А не простишь — уходи.
Николай с Натальей скоро сошлись. Свадьбу не играли — к чему? Варвара бумаги подписала, он вольный. Жили открыто, не таясь.
А Варвара уехала к дальней родне, в соседний район. Устроилась на ферму телятницей. Жила в общежитии, работала от темна до темна. И потихоньку, день за днём, училась жить заново.
---
Через полгода она получила письмо.
Почтальон принёс в общежитие, протянул серый конверт.
— Вам, Варвара Степановна.
Она взяла, разорвала. Внутри был листок, вырванный из тетради, с крупными, неловкими буквами.
«Варя, прости. Не уберег. Коля».
Она перевернула листок. С другой стороны было дописано другим почерком, ровным, аккуратным:
«Варвара, Николая не стало. Неделю назад на ферме. Трактор перевернулся. Похоронили. Хотел вас перед смертью увидеть, да не успел. Акулина».
Варвара перечитала два раза. Потом села на койку и долго сидела, глядя в стену.
А потом заплакала. В первый раз за все эти полгода. Плакала навзрыд, как ребёнок, уткнувшись лицом в подушку, чтоб соседки не слышали.
Плакала по нему. По дураку своему любимому. По тому, что не успела сказать. По тому, что не суждено.
А за окном дождь шёл, осенний, мелкий, нудный. Капал по стеклу, стучал по крыше, и казалось — никогда не кончится.
И жизнь её, Варварина, покатилась по новой колее. С работы, домой, с работы, домой. Одна. Совсем одна.
Только узелок с тем хлебом, что свекровь дала, она так и не съела. Засох он, зачерствел, а она берегла. Как память. Как напоминание о том, что было. И о том, что прошло.