Сергей не собирался никого спасать в тот вторник. Он вообще ни на что не рассчитывал — ни на подвиг, ни на любовь, ни на то, что у него когда-нибудь снова будет повод улыбаться. Три месяца на передовой под Авдеевкой выбивают из человека всё лишнее, оставляя только то, что нужно для выживания: рефлексы, злость и привычку пить чай из закопчённой кружки без ручки.
Медика в их группе звали Оксана. Это он узнал потом. Сначала он просто увидел человека, который лежал в воронке посреди открытого поля и громко, отчётливо, с какой-то даже профессиональной злостью объяснял этому полю, этому небу и, по-видимому, ему лично — всё, что она думает о сложившейся ситуации. Последнее слово в её монологе было таким ёмким, что Сергей на секунду остановился и мысленно записал его на будущее.
— Ты живая? — крикнул он, пригибаясь.
— Нет, я привидение! — ответила она. — Привидение со сломанной ногой, кретин, бегом сюда!
В силу сложившихся обстоятельств,он нес это "привидение" со сломанной ногой три километра. С перерывом на глоток воздуха,что бы уйти от "птички".
Потом он скажет, что нести её было несложно, даже приятно .Она скажет, что это ложь — что он кряхтел как старый диван.Правда, он и сам знал, где-то посередине: он кряхтел, но не жаловался. Она не жаловалась на боль, но жаловалась на всё остальное — на войну, на судьбу, на то, что он держит её неправильно, на то, что у него холодные руки, на то, что вообще-то она сама дошла бы.
— Поставь меня. Я серьёзно. Поставь меня немедленно — я военный медик, а не мешок с картошкой.
— Молчи, — сказал он.
— Что?
— Молчи. Дыши. Мы почти дошли.
Три километра по полю, потом по разбитой дороге, потом снова полем. Снег был мокрый и тяжёлый. Сапоги хлюпали. Где-то далеко бухало — привычно, как соседский телевизор за стеной. Она замолчала только один раз — когда он споткнулся и чуть не упал, и на секунду прижал её крепче, инстинктивно. Она тогда не сказала ничего. Просто вцепилась в его бушлат.
Потом снова заговорила. Что-то про то, что у неё дома осталась кошка, и если с ней что-то случится, она никогда себе не простит. Не себе — кошке. То есть кошка не простит. То есть — она сама, конечно, тоже. Он понял это только со второго раза. Контузия давала о себе знать...
А потом был госпиталь
В госпитале они потеряли друг друга на три недели. Он — потому что его кинули на другой участок. Она — потому что ногу всё-таки сломала серьёзно, и её эвакуировали сначала в Запорожье, потом в Днепр. Он не знал этого. Он думал о ней раза три в день — мельком, между делом, как думают о недочитанной книге, которую оставили на подоконнике чужой квартиры.
Как её зовут — он выяснил у ребят. Оксана. Двадцать восемь лет. Из Херсона. Медик от бога — говорили все, кто с ней работал. И характер, добавляли они, — тоже от бога, но от бога в не самый удачный его день.Это он испытал на себе.
В феврале у него убило Толика. Толик был его лучший друг с седьмого класса. Они вместе пошли добровольцами. Вместе думали вернуться.
После этого Сергей две недели не разговаривал почти ни с кем. Ел. Спал. Делал что надо. Ночью смотрел в потолок блиндажа и думал о том, что жизнь — это очень странная штука, слишком короткая и слишком длинная одновременно, в зависимости от того, с какой стороны смотреть.
А потом ему на телефон написала Оксана. Откуда-то нашла номер.
— Ты живой?
— Живой.
— Ногу мне починили. Почти.
— Это очень хорошо.Значит скоро в строй.
— У тебя точно все хорошо?
— Точно . Главное я живой, Оксана.
— Ладно. Тогда я спокойна .
В мае им обоим дали по десять дней. Случайно, не по договорённости — просто совпало. Она узнала об этом первой и написала ему с одним словом: «Луганск?»
Он ответил: «Луганск».
Они встретились на вокзале. Он её сразу узнал — хотя видел только один раз, в темноте, в панике, в грязи. Она стояла у кофейного киоска в джинсах и красной куртке и смотрела на него так, как будто проверяла: а вдруг это не он?
Он подошёл. И она сразу напала на него:
— Ты меня нёс неправильно. Я тогда не стала говорить, потому что время было неподходящее, но — неправильно. Надо было правую руку выше.
Он засмеялся. Первый раз за три месяца — по-настоящему, от живота.
Десять дней в Луганске. Они гуляли по городу. Сидели в кафе, которое работало невзирая ни на что, — там подавали борщ и играл джаз, и это было настолько мирным, что у обоих временами кружилась голова. Они говорили обо всём — о войне, о доме, о кошке (кошка, оказывается, выжила и жила теперь у соседки), о Толике, о том, как странно устроена жизнь.
На четвёртый день он взял её за руку. Она не убрала руку. Они оба сделали вид, что ничего не произошло, и это было самое честное молчание в их жизни.
На восьмой день объявили тревогу. Они лежали в укрытии в подвале чужого дома, плечом к плечу, среди незнакомых людей с телефонами и термосами, и она сказала тихо:
— Знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Там, в том поле — я не боялась. Болела нога — да. Злилась за это очень. Но не боялась. А здесь, в этом подвале, почему-то страшно.
— Потому что здесь есть что терять.--ответил он ей.
Она посмотрела на него. Долго. Потом кивнула — медленно, как будто принимала какое-то важное решение.
На десятый день они уезжали в разные стороны. Она — на реабилитацию, потом обратно на службу. Он — сразу обратно. На вокзале она обняла его — крепко, по-солдатски, как обнимают тех, кого, может быть, не увидишь.
— Держись, — сказала она и слезы предательски блеснули.
— И ты держись...
— Не учи медика держаться. Это моя работа.
Он уходил и улыбался. Это было неловко. Он давно уже отвык.
Они переписывались каждый день. Иногда по одному слову хватало — «живой», «живая» — иногда длинными голосовыми, которые невозможно слушать в блиндаже, потому что нет тишины, поэтому он слушал в наушниках, отвернувшись к стене, пока ребята делали вид, что не замечают.
В июле она написала: «Я, кажется, влюбилась в идиота, который нёс меня совершенно неправильно».
Он ответил: «Этот идиот давно любит тебя».
Она ответила: «Ты не умеешь писать нормальные признания»
Он ответил: «Зато я умею нести тебя три километра».
Долгая пауза. Потом:
— Ладно. Засчитано, один-ноль
В сентябре его ранило. Осколок в плечо. Несерьёзно — так говорят про всё, от чего не умирают, но долго не спят. Она узнала через час. Приехала через двое суток. Никто не понял — как.
Она вошла в палату, посмотрела на него, на повязку, на его бледное лицо с двухнедельной щетиной, и сказала:
— Ну и вид у тебя.
— Зато живой, — сказал он улыбаясь.
— Зато живой, — согласилась она и села рядом.
Она держала его за здоровую руку четыре часа подряд, пока он спал. Потом ей надо было уходить. Она поцеловала его в лоб — тихо, как будто боялась разбудить. Он не спал. Он лежал с закрытыми глазами и думал, что жизнь — это очень странная штука, но иногда она всё-таки знает, что делает.
Война не закончилась. Они продолжают служить. Они продолжают писать друг другу каждый день.
Но первым словом всегда одно и то же — «живой» или «живая».
Пока это слово есть — есть всё остальное.