Марина всегда думала, что материнский инстинкт — это что-то вроде автоматического выключателя. Щелк — и ты превращаешься в любящую мать, готовую свернуть горы. Но когда она смотрела на красное, орущее существо в кроватке, единственное, что щелкало в ней — это нервы.
— Ну что ты орёшь? — шептала она в четвертом часу ночи, качая Мишку на руках. — Что тебе еще надо? Я тебя покормила, переодела, укачивала час! Час, блин!
Ребенок орал так, будто его резали. Марина чувствовала, как в висках пульсирует злость — тупая, животная, стыдная. Ей было двадцать три, она работала менеджером в торговой компании, носила стильные платья и ходила на йогу. А теперь вот стояла в грязной футболке, от которой несло кислым молоком, и ненавидела собственного ребенка.
«Какая я мать после этого», — думала она, укладывая наконец заснувшего Мишку обратно. Но утром, когда он просыпался в шесть и снова начинал требовать внимания, кормления, смены подгузника, эти философские размышления куда-то испарялись. Оставалась только усталость.
Отец ребенка, Вадим, съехал еще на четвертом месяце беременности.
— Я не готов, Мар, — сказал он тогда, не глядя в глаза. — Это слишком рано. Мне нужно время подумать.
Подумал он быстро. Через неделю его страничка в соцсетях запестрела фотографиями с какой-то блондинкой на Бали.
— Сука, — выдохнула Марина, листая ленту одной рукой, пока другой качала ребенка. — Конечно, там хорошо думается. Под пальмами.
Позвонить матери она решилась на третьей бессонной неделе. Руки тряслись от усталости, в глазах двоилось, а Мишка висел на груди, как пиявка, и орал каждые два часа.
— Мам, — сказала она, стараясь не плакать. — Приезжай, пожалуйста. Хоть на пару дней. Я не справляюсь.
— Маринка, ну ты же взрослая девочка, — в голосе матери звучала привычная снисходительность. — Все через это проходят. Я вот тебя одна растила, и ничего.
— Но ты же можешь помочь! Просто посидеть с ним пару часов, пока я посплю!
— У меня, между прочим, дача. Огород сам себя не вскопает. И потом, я же говорила тебе тогда — рожать от этого Вадима не надо. Я по нему сразу видела, что он никудышный. А ты не послушалась.
— Мам...
— Справишься, милая. Все справляются. Это материнство, а не санаторий. Целую!
Гудки. Марина смотрела на телефон и чувствовала, как внутри что-то окончательно ломается.
— Спасибо, мам, — прошептала она пустоте. — Большое спасибо.
Мишке было два месяца, когда пришло сообщение в общий чат с подругами.
«Девчонки, в субботу у Ленки! Вино, сплетни, как в старые добрые. Кто с нами?»
Марина уставилась в экран, и впервые за долгое время что-то потеплело в груди. Люди. Взрослые люди. Разговоры не о подгузниках и коликах. Она быстро написала: «Я! Только с Мишкой приду, ладно?»
Ответ пришел не сразу. Минут через десять.
«Мариш, ну давай в другой раз? Там будет вся компания, Серега с ребятами придет, хотим расслабиться. Ты же понимаешь, с ребенком как-то...»
«Неформат», — закончила мысль Марина. Она перечитала сообщение три раза, каждый раз чувствуя, как злость наливается в кулаки.
«Серьезно? Я не видела людей два месяца!»
«Ну пойми правильно. В следующий раз организуем что-то семейное. Целуем!»
Смайлик. Сердечко. Марина швырнула телефон на диван.
— Значит, так, — сказала она Мишке, который лежал в коляске и смотрел в потолок невидящим взглядом. — Я для них теперь не человек. Я — приложение к тебе. А ты — помеха.
Ребенок сморщился и заплакал. Марина закрыла глаза.
— Заткнись. Пожалуйста, просто заткнись на минуту.
Но он не затыкался. Он орал, красный и сморщенный, и Марина чувствовала, как внутри нее поднимается что-то темное, страшное, неправильное.
«Из-за тебя, — шептал этот голос. — Все из-за тебя. Подруги отвернулись. Мать плевать хотела. Вадим сбежал. Работу потеряла. Жизнь кончилась. Из-за тебя».
Она знала, что это неправильно. Что он не виноват. Что это всего лишь ребенок. Но знание не помогало. Оно не делало ночи короче, крик тише, усталость меньше.
В субботу Марина проснулась с четким планом. Ей было все равно на приличия. Она пойдет к Ленке. Просто пойдет. С коляской. Пусть смотрят.
Она оделась в первый раз за два месяца как человек — джинсы, свитер, даже немного туши. В зеркале на нее смотрела незнакомка с темными кругами под глазами и тусклыми волосами. Но все же не зомби в пижаме.
— Ладно, поехали, — сказала она Мишке, укладывая его в коляску.
Улица встретила ее холодным октябрьским ветром. Марина шла быстро, с остервенением, толкая коляску по неровному асфальту. В голове прокручивался диалог:
«Привет, девочки! Вот и я. Да, с ребенком. А что такого?»
«Мариш, мы же просили...»
«А мне плевать! Мне плевать на ваши тусовки и на Серегу с ребятами! Я тоже человек!»
Она дошла до Пушкинской и остановилась. Ленка жила через два квартала. Мишка спал в коляске, укутанный в одеяло. Мимо проходили люди — парочки, компании, одинокие прохожие. Все они выглядели свободными. Легкими.
— Вот бы и мне так, — пробормотала Марина.
И тут это началось. Просто как мысль. Крохотная, абсурдная: «А что если...»
Она посмотрела на коляску. Потом по сторонам. Людей было много, кто-нибудь заметит через минуту-две. Вызовут полицию. Ребенка заберут, передадут в опеку, найдут ему нормальных родителей. Тех, кто будет любить его. Не таких, как она.
«Это безумие», — сказала трезвая часть ее сознания.
«Это выход», — прошептала усталая.
Марина сделала шаг в сторону от коляски. Потом еще один. Руки стали мокрыми. Сердце колотилось.
«Я просто пройдусь. Посмотрю, что будет. Это же не по-настоящему».
Она дошла до угла. Оглянулась. Коляска стояла у подъезда, синяя, обычная. Никто пока не обращал внимания.
«Еще один квартал. Просто посмотреть».
Ноги несли ее сами. В висках стучало. Марина шла, не оборачиваясь, и с каждым шагом что-то внутри кричало громче: «Стой! Вернись! Что ты делаешь?!»
Но она не останавливалась. Она шла к Ленкиному дому, к смеху, к вину, к жизни без детских криков. К свободе.
Дверь открыла сама Ленка, в красивом платье, с бокалом в руке.
— Мариш? — она удивленно моргнула. — Ты... одна?
— Да, — выдохнула Марина. — Я одна.
В квартире было шумно, весело, пахло пиццей и духами. Девочки обнимали ее, совали бокал, тянули к дивану. Кто-то рассказывал историю про начальника-идиота, кто-то хохотал.
Марина села на диван и взяла бокал. Вино было терпким, холодным. Обычным. Она сделала глоток и вдруг почувствовала, как все останавливается.
Коляска. На Пушкинской. Одна.
Мишка.
— Черт! — она вскочила так резко, что вино расплескалось. — Черт, черт, черт!
— Мар, что случилось? — Ленка схватила ее за руку.
— Я... — голос застрял в горле. — Я оставила его. Я оставила ребенка.
Тишина была оглушительной. Все смотрели на нее.
— Что?! — выдохнула Света. — Где?!
— На Пушкинской. У дома. Я просто... я не знаю, что на меня нашло!
Марина уже бежала к двери. Ленка кричала что-то вслед, но она не слышала. Она летела вниз по лестнице, выскочила на улицу и побежала. Люди оборачивались, но ей было все равно.
«Пожалуйста, — молила она кого-то там наверху. — Пожалуйста, пусть он будет там. Пусть с ним все будет хорошо. Я больше никогда. Никогда!»
Два квартала показались вечностью. В груди колотилось, дыхание перехватывало. Марина влетела на Пушкинскую и замерла.
Коляски не было.
— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет...
Она металась по тротуару, заглядывала в подъезды, хватала прохожих за рукава:
— Вы не видели коляску? Синюю, с ребенком?! Тут должна быть коляска!
— Девушка, успокойтесь, — сказал пожилой мужчина. — Какая коляска?
— Мой сын! Я оставила сына! — она уже рыдала, не стесняясь. — Где он? Господи, что я наделала?!
— Так вы мать, что ли? — мужчина нахмурился. — Как можно...
— Я знаю! — закричала Марина. — Я знаю, что я ужасная! Помогите мне его найти!
Из подъезда вышла женщина с коляской. Синей. Марина кинулась к ней, чуть не сбив с ног.
— Это мой! Это мой ребенок!
Женщина отшатнулась, прижимая коляску к себе.
— Какой ваш? Это мой внук!
— Нет, вы не понимаете... — Марина заглянула в коляску и увидела спящего младенца. Не Мишку. Другого. В зеленом комбинезоне, а не в сером.
— Извините, — прохрипела она. — Простите.
Она опустилась на корточки прямо на тротуаре. Все. Кончено. Кто-то забрал его. Или полиция. Или... Господи, а вдруг какой-то псих?
— Девушка! Эй!
Марина подняла голову. К ней бежала тетка из соседнего подъезда, та самая, что всегда ругалась из-за мусора.
— Вы чего тут убиваетесь? Коляску ищете?
— Вы видели?! — Марина вскочила. — Где он?
— Так я к себе забрала! Думала, мать в магазин забежала, а тут минут двадцать прошло. Я уж думала, в полицию звонить. Пошли!
У тетки в квартире пахло борщом и кошками. Коляска стояла в прихожей. Мишка спал, сопя носом.
Марина упала на колени рядом и просто смотрела на него. На красные щеки. На крохотные кулачки. На светлые ресницы.
— Господи, — шептала она сквозь слезы. — Господи, прости меня. Прости.
— Ну вы даете, — покачала головой тетка. — Ребенка одного бросить. Это ж как надо...
— Я знаю, — Марина вытерла лицо ладонями. — Я знаю. Я... я не справляюсь. Понимаете? Я одна, а он все время плачет, и я не сплю, и никто не помогает, и я схожу с ума!
Тетка вздохнула, налила чай из термоса.
— Пейте. И слушайте меня, мать-героиня. Все через это проходят. У меня трое было, муж пил, денег — ноль. И ничего, выросли. Тяжело — это да. Но вы главное не вините ребенка. Он-то тут вообще при чем?
— При том, что из-за него все рухнуло, — тихо сказала Марина.
— Не из-за него. Из-за людей вокруг. Из-за вашего Вадика или как там...
— Вадима.
— Вот-вот. И матери вашей. И подружек. А ребенок он тут при чем? Он просто родился не вовремя. Или вовремя — кто знает.
Мишка зашевелился и открыл глаза. Посмотрел на Марину. И вдруг улыбнулся — первый раз за два месяца. Беззубая, кривая, но улыбка.
Что-то щелкнуло. Наконец-то щелкнуло.
— Привет, малыш, — прошептала Марина, беря его на руки. Он был теплый, мягкий, пахнущий молоком и детским кремом. — Привет. Прости меня. Прости за все.
Она прижала его к груди и поняла, что не отпустит больше. Никогда. Что бы ни было.
— Спасибо вам, — сказала она тетке. — Вы спасли нас обоих.
— Да ладно, — смахнула та. — Идите домой. И если что — я в двадцать третьей квартире. Приходите, если тяжело. Посижу, пока вы отдохнете.
На улице стемнело. Марина шла домой медленно, укачивая Мишку. Телефон разрывался от звонков — Ленка, девочки, кто-то еще. Она отключила его.
Дома она положила сына в кроватку, села рядом и просто смотрела на то, как он дышит. Как шевелит пальчиками. Как живет.
«Я плохая мать, — думала она. — Возможно, худшая на свете. Но я здесь. И я не уйду».
Мишка захныкал. Марина взяла его на руки.
— Хочешь есть? Ладно. Давай покормим тебя, маленький монстр.
Она устроилась в кресле, дала ему грудь и вдруг почувствовала, как расслабляются плечи. Как уходит та страшная, холодная пустота. Она все еще была уставшей. Все еще одинокой. Все еще напуганной.
Но она была матерью. Не идеальной. Не такой, как в журналах. Но настоящей.
— Знаешь, Мишка, — прошептала она ему в макушку, — мы как-нибудь справимся. Я не знаю как, но справимся. Договорились?
Он сосал, сопел и изредка смотрел на нее темными, серьезными глазами. Как будто понимал. Как будто прощал.
А может, она прощала саму себя.
За окном шел дождь, и город жил своей жизнью — равнодушный, шумный, чужой. Но в этой маленькой квартире, в этом потрепанном кресле было тепло. И впервые за долгое время — было хорошо.