Апрель 2004-го, Валентина Павловна Савельева сидела за кухонным столом, накрытым клеенкой в желтых подсолнухах. Перед ней лежал тетрадный лист в клетку и шариковая ручка с погрызенным колпачком. За окном догорал закат, розовый, теплый, какой бывает только в конце апреля, когда земля пахнет оттаявшей сыростью и первой зеленью. Из открытой форточки тянуло яблоневым цветом. Три старых дерева во дворе распустились на неделю раньше обычного.
Где-то у соседей брехала собака, мерная и ленивая, как метроном. На плите остывал чайник, и кухня пахла заваренным шиповником и корицей. Валентина Павловна всегда добавляла корицу в чай, с тех пор, как прочитала, что это полезно для сердца. Она писала медленно, старательно выводя каждую букву, словно заполняла школьный дневник своего лучшего ученика.
«Кирюша, у нас яблони зацвели. Представляешь, в апреле! Соседка Зинаида Степановна говорит, примета хорошая. Я тебе компот наварю к приезду. Лечись, сынок, не торопись. Дом стоит, я покрасила забор. Правда, краска попалась кривая, с пузырями. Но издалека красиво. Жду тебя».
Она перечитала написанное, улыбнулась и приписала внизу: «Мама». Потом убрала ручку в стакан с карандашами, прижала ладонь к листу, словно хотела передать через бумагу тепло, и прошептала:
— Скорей бы ты вернулся.
Валентина Павловна не знала, что письмо дойдет до ростовского госпиталя через 11 дней. Она не знала, что сын будет перечитывать его, лежа на казенной койке с перебинтованным бедром и водить пальцем по строчке про яблони. И она не подозревала, что за забором, который она покрасила кривой краской, на ее дом уже смотрят чужие глаза.
12 мая, суббота, 2 часа ночи. Валентина Павловна проснулась от удара. Не стука. Удара. Входная дверь, старая, деревянная, с врезным замком, вылетела с первого раза вместе с куском косяка. Холодный воздух хлынул в коридор, принес запах сигаретного дыма и пота. Она успела сесть на кровати, успела натянуть одеяло к подбородку и увидела силуэты.
Пятеро. Свет фонарика ударил в лицо. Голос, густой, с акцентом, произнес из темноты:
— Сиди тихо, мамаша!
Бахтияр Русманов вошел первым. Двадцать восемь лет, жесткий, быстрый, пахнуло запахом пота и дешевого одеколона. За ним Рустам Каримов, 110 килограммов, бывший борец, руки как совковые лопаты. Сардор Назаров, самый молодой, 25 лет, шел последним, сжимая в потной руке мобильный телефон с камерой. На пороге стоял Файзуло Раджабов, Файзо. 42 года, бывший таджикский десантник, прошедший гражданскую войну у себя на родине. Крупный, спокойный, с сигаретой в углу рта. Он не торопился входить. Стоял и смотрел, как его люди делают работу.
Пятый, Алишер Тураев, остался в микроавтобусе за углом, следил за улицей. Они пришли за землей. Участок Савельевых, 15 соток на окраине у промзоны, годился под склад. Валентина Павловна отказала дважды. Первый раз, когда ей предложили деньги, второй, когда пригрозили.
Она не понимала, с кем имеет дело. Она привыкла, что в мире есть порядок. Школа, родительские собрания, завуч, директор, участковый. Она верила, что закон работает. В ту ночь закон не работал. Они избили ее, унизили, сломали. Рустам держал, прижимая к полу так, что хрустнуло ребро. Бахтияр сделал то, за что Кирилл потом будет искать его по всей Балашихе. Сардор снимал на камеру, хихикая в темноте, и шипел:
— Будешь дергаться, всем покажу.
Файзо закурил на кухне, сидя за тем самым столом с клеенкой в желтых подсолнухах, и ждал, пока все закончится. Потом зашел в комнату и положил перед поруганной женщиной бумагу – договор дарения дома.
— Подпишешь, — сказал он без выражения. — А если сыну пожалуешься, до него тоже доберемся.
Она подписала. Рука тряслась так, что подпись вышла кривой. Они ушли. Микроавтобус Алишера мигнул фарами и растворился в темноте улиц. Валентина Павловна осталась на полу.
13 мая утром она дошла до отделения милиции. Каждый шаг давался с трудом, сломанное ребро стреляло при вдохе. В отделении дежурил участковый Геннадий Лапин, 45 лет, капитан с красным лицом и запахом вчерашнего перегара. Он записал заявление, выслушал, кивнул, сказал:
— Разберемся.
Через два дня Лапин явился к ней домой. Не в форме, в штатском, в засаленной куртке. Сел на тот же кухонный стул, где сидел Файзо. И произнес тихо, глядя в стол:
— Заявление я потерял. Так бывает, бумаги пропадают.
Она вздрогнула. Лапин поднял взгляд. Оловянный, безразличный.
— У них документы в порядке. Они люди, рабочие, налоги платят. А ты, Валентина Павловна, не шуми. Пойдешь выше, я дело заведу за ложный донос. Поняла?
Он получал от банды Файзо ежемесячную мзду — 500 долларов — цена бельевой веревки, на которой через три недели обнаружат учительницу начальных классов.
Валентина Павловна осталась одна. Сын в госпитале за тысячу километров. Милиция на стороне тех, кто ломал ей ребра. Соседи за закрытыми ставнями, потому что сами боялись. Три недели она не выходила из дома. Не ела толком, похудела так, что халат висел, как на вешалке. Не спала. Каждый шорох за окном бросал ее в холодный пот.
Письмо сыну так и лежало на столе. Она не смогла отправить. Не хотела, чтобы он знал. Не хотела, чтобы бросил лечение и приехал. Боялась, что с ним сделают тоже. 2 июня соседка Зинаида Степановна заметила, что из дома Савельевых второй день не идет дым из трубы. Постучала. Тишина. Толкнула — дверь не заперта.
Коридор. Запах тяжелый, сладковатый, от которого сжимается горло. Валентина Павловна висела на бельевой веревке, привязанной к крюку в потолке. Тому самому крюку, на который она когда-то вешала лампу абажур с бахромой. На кухонном столе лежала записка, придавленная чашкой с засохшим шиповником.
«Кирюша, прости. Я не смогла. Они сделали со мной страшное. Милиция не помогла. Я не могу больше жить. Прости меня, сынок. Мама».
Зинаида Степановна вызвала скорую. Потом милицию. Приехал тот же Лапин. Осмотрел дом, записал протокол. В графе «Причина смерти» вывел казенным почерком: «Суицид». Записку соседка спрятала, она не доверяла Лапину. Она видела, как он приезжал к Валентине, видела, как та после его визита перестала выходить на улицу. Зинаида Степановна положила листок в карман фартука и сжала кулак. Она не знала, зачем хранит. Просто чувствовала. Это важно.
Через неделю в ростовский военный госпиталь придет телеграмма. Десять слов казенного текста. Сержант Кирилл Савельев прочитает их, стоя у окна палаты в больничных штанах и тапочках на босу ногу. Рана в бедре еще не зажила. Осколок задел кость. Он перечитает телеграмму трижды. Лицо не изменится. Руки не дрогнут.
Он аккуратно сложит бумагу в четверо, уберет в нагрудный карман, подойдет к тумбочке, достанет письмо матери, то самое, про яблони и кривую краску, и положит рядом. Потом сядет на койку и просидит до утра, глядя в стену. Утром Кирилл выписался из госпиталя. Не дождался разрешения врача. Просто собрал вещи в армейский вещмешок, натянул выцветшую камуфляжную куртку и вышел через служебный вход. Бедро еще тянуло при каждом шаге. Осколок оставил в кости глубокую борозду. Но боль стала привычной. За два года в горах он научился с ней договариваться.
Поезд Ростов-на-Дону – Москва. Плацкарт. Кирилл лежал на верхней полке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, обшитый серым пластиком. Колеса стучали, вагон покачивался, пахло вареными яйцами, потом и железнодорожной пылью. На соседней полке храпел толстый мужик в майке-алкоголичке. Внизу бабка в платке разливала чай из термоса и причитала про внука, который не звонит. Обычная жизнь. Мирная. Кирилл достал из кармана телеграмму и в последний раз перечитал 10 слов. Потом сложил ее вчетверо и убрал обратно. Больше он ее не доставал. Незачем. Слова выжгли в памяти, как клеймо в металле.
Балашиха встретила его мелким дождем. Июнь, а воздух тяжелый, серый, будто осень пришла на три месяца раньше. Он шел от станции пешком, автобуса ждать не стал. Дорога знакомая. Мимо оптового рынка, где гудели фуры и кричали грузчики. Мимо новостройки с торчащей арматурой. Мимо гаражного кооператива, утонувшего в лопухах и крапиве. Последний поворот и частный сектор. Заборы из профлиста, покосившиеся калитки, собаки на цепях. Дом матери стоял третьим от угла. Забор тот самый, покрашенный кривой краской с пузырями. Калитка открыта. Кирилл остановился у крыльца и замер.
Дверь была заколочена двумя досками крест-накрест. На притолоке кто-то мелом написал дату. 2 июня. Пахло сыростью, гнилым деревом и чем-то еще. Приторным, знакомым по Чечне, отчего сводило скулы. Он содрал доски голыми руками. Вошел. Кухня выглядела так, будто хозяйка вышла на минуту. Клеенка на столе, стакан с карандашами, чашка с засохшими остатками на дне. Только пыль, толстая, серая, мертвая, покрывала все, как саван. В спальне на потолке чернел крюк, под ним опрокинутый табурет. Кирилл поднял табурет, поставил ровно, сел на него. Провел ладонью по спинке. Дерево гладкое, отполированное руками матери за десятки лет.
Зинаида Степановна появилась через час. Она увидела свет в окне и решилась. Маленькая, сгорбленная, в старом платке, пахнущая кислой капустой и валокордином. Кирилл сидел за кухонным столом, на том же месте, где мать писала ему письмо.
— Кирюша, — выдохнула соседка и прижала ладонь ко рту.
Он кивнул.
— Садитесь, Зинаида Степановна.
Она села напротив, вцепилась пальцами в край клеенки и заговорила. Не сразу. Сначала долго вытирала глаза, шмыгала носом, подбирала слова. Но потом прорвало. Кирилл слушал молча. Не перебивал, не задавал вопросов. Только скулы каменели с каждым предложением, и пальцы правой руки, те самые, которые два года сжимали рукоять разведывательного ножа, медленно сгибались и разгибались под столом, словно разминались перед работой.
Зинаида Степановна рассказала про ночь 12 мая. Про микроавтобус, который видела из окна, белый, грязный, без номеров. Про крики из дома Савельевых, которые длились минут 40. Про то, как хотела вызвать милицию, но муж, покойный Сергей Иванович, еще при жизни говорил: «Не лезь, убьют». Про утро 13-го, когда Валентина Павловна пошла в отделение и вернулась с пустыми глазами. Про визит Лапина через два дня. Про три недели тишины, когда из дома не доносилось ни звука, ни света, ни дыма из трубы. Про то, что нашла 2 июня. Потом достала из кармана фартука, сложенный в четверо листок, записку. Положила на стол, придавив ладонью, будто боялась, что ветер унесет.
— Она для тебя писала, — прошептала соседка. — Я спрятала от Лапина, он бы уничтожил.
Кирилл взял листок, развернул. Почерк матери. Округлый, учительский, аккуратный даже в последних строчках, только буквы мельче обычного, и строчка уходит вниз, словно рука устала держать ручку. Он прочитал, сложил, убрал во внутренний карман куртки, к сердцу.
— Кто они? — произнес он ровно, без выражения.
Зинаида Степановна замялась.
— Я не знаю имен. Мигранты-среднеазиаты со стройки, с промзоны. Приезжие. Их тут много, Кирюш. Разве разберешь?
— Сколько?
— Я видела пятерых. Один здоровый, огромный, как медведь. Второй, молодой, худой, все время по телефону щелкал. Третий, он первый вошел. Дерзкий такой. Еще один стоял на крыльце и курил. Главный, видать. И водитель в машине остался.
— А Лапин?
— Лапин приезжал потом, дважды. Второй раз она уже не выходила.
Кирилл кивнул. Встал. Прикоснулся к плечу соседки. Коротко, сухо, как военные прощаются.
— Спасибо, Зинаида Степановна. Забудьте, что мы разговаривали.
— Кирюша, ты к кому?
— К участковому.
На следующее утро Кирилл стоял у дверей опорного пункта на Советской. Типовое одноэтажное здание, кирпич, решетки на окнах, табличка с облупившейся краской, запах хлорки из коридора. Лапин сидел за столом в кабинете, заваленным папками. Помятое лицо, набрякшие веки, рыжие усы с проседью. Перед ним стояла кружка с остывшим кофе и лежала газета, раскрытая на странице с кроссвордом. Пахло перегаром и дешевыми сигаретами.
— Здравствуйте! — Кирилл сел без приглашения. — Я сын Валентины Павловны Савельевой!
Лапин поднял взгляд, медленно, оценивающе. Скользнул глазами по камуфляжной куртке, по армейским ботинкам, по худому обветренному лицу с впалыми щеками.
— Соболезную, — буркнул он и отхлебнул кофе.
— Мать подавала заявление о нападении. Где оно?
Лапин поставил кружку, откинулся на спинку стула, которая жалобно скрипнула.
— Никакого заявления не поступало.
— Она приходила 13 мая. Вы приняли бумагу.
— Не припоминаю.
— Я могу подать повторное от своего имени, как родственник потерпевшей.
Лапин посмотрел на него, тяжело не мигая, и произнес тем же тоном, каким, видимо, говорил с матерью.
— Послушай, сынок, мать твоя болела, нервы, давление, сам знаешь, одна жила переживала. Никто к ней не приходил, никто ничего не делал. Она сама, понимаешь, сама.
Тишина. Тиканье настенных часов, жужжание мухи, бьющееся стекло. Кирилл смотрел на Лапина и видел все. Видел капли пота на лбу, хотя в кабинете прохладно. Видел, как палец постукивает по кружке, мелко, нервно, как барабанит тот, кто врет и знает, что его поймали. Видел золотую печатку на безымянном, не на капитанскую зарплату куплено.
— Понимаю, — ответил Кирилл и поднялся. — Спасибо за разговор.
Он вышел на улицу. Июньское солнце било в глаза, асфальт плавился, пахло гудроном и бензином от проезжающих маршруток. Кирилл прошел мимо лавочки у входа, остановился у тополя через дорогу. Прислонился спиной к шершавому стволу. Закрыл глаза. В Чечне перед каждым боевым выходом наступал момент, когда решение принято и обратного пути нет. Командир роты назвал это точкой невозврата. Секунда, после которой ты перестаешь быть человеком с выбором и становишься инструментом задачи.
Кирилл простоял у тополя 12 минут, потом открыл глаза, оттолкнулся от ствола и двинулся к оптовому рынку. Первый день разведки. Он бродил по рядам, присматривался, слушал. Балашихинский оптовый рынок в 2004-м – гигантский муравейник из контейнеров, палаток и фургонов. Запах специй, гнилых фруктов, рыбы, солярки. Крики зазывал на трех языках. Кирилл покупал дешевые помидоры и разговаривал с продавцами. Мягко, ненавязчиво, как умеют разведчики. Не расспрашивал в лоб. Подводил к теме, подбрасывал крючки.
— Со стройки рядом. А что за бригадир у вас? Файзо?
— Нет, не слышал.
Через три дня он знал главное. Банда Файзо базируется на двух точках. Строительная площадка на Носовихинском шоссе и складской комплекс за промзоной. Нелегальное общежитие в подвале недостроенного дома на Лесной. Микроавтобус белый старый марки «Газель» паркуется за складами каждый вечер. Кирилл купил карту Балашихи в газетном киоске, подробную, масштаб 1 к 10 тысячам. Расстелил на кухонном столе матери, поверх клеенки с подсолнухами. Красным карандашом обвел точки. Рынок, стройка, склады, подвал общежития, опорный пункт Лапина. Синим маршруты, по которым перемещалась банда. Черным – крестики там, где видел конкретных людей.
К концу первой недели на карте было шесть черных крестиков. Шесть имен, которые он собрал по кускам. Из обрывков разговоров, из наблюдений, из случайного слова, оброненного торговцем, которому задолжали за товар:
«Файзо. Главный. Стройка. Склад. Ежедневный маршрут от рынка до промзоны. Рустам. Тень Файзо. Всегда рядом, ходит с ним на сборы денег по торговым точкам. Бахтияр. Стройка. Бригадир. После работы уходит куда-то в сторону промзоны, возвращается поздно. Алишер. Водитель. Каждый вечер моет Газель за складами. Живет прямо в машине. Сардор. Шестерка. Болтается между стройкой и рынком. По ночам пьет в бытовке на строительной площадке. Мурот. Подвал на Лесной. Почти не выходит. Принимает людей у себя. Осторожный. Проверяет каждого, кто приближается к двери. И отдельно, синим карандашом в углу карты. Лапин. Участковый. Опорный пункт. Советская 14. Крыша».
Кирилл сидел над картой до рассвета, запоминая каждый поворот, каждый тупик, каждый проходной двор. В Чечне перед выходом в тыл он тратил по двое суток на изучение местности по спутниковым снимкам и картам разведотдела. Здесь местность была другая. Бетон вместо камня, бытовки вместо схронов, базар вместо ущелья. Но принцип тот же. Знай территорию лучше врага, и территория станет твоим оружием. Он свернул карту, убрал под матрас материной кровати. Достал записку, перечитал в последний раз. Положил в карман куртки. Пальцы нащупали рядом телеграмму. Два листка бумаги. Все, что осталось от прежней жизни.
Рассвет пробивался через щели в ставнях, рисуя на полу тонкие белые полосы. Яблони во дворе отцвели, лепестки давно облетели и сгнили в траве, оставив после себя только мелкие зеленые завязи. Компота к его приезду не будет. Никогда. Кирилл встал, сделал 20 отжиманий, бедро обожгло болью, но он не остановился. Потом 30, потом 50. Тело должно быть готово, времени мало.
Гаражный кооператив «Восход» на задворках промзоны числился заброшенным с 1998 года. После дефолта хозяева побросали боксы, замки проржавели, крыши провалились и между бетонными стенами выросли березы толщиной в руку. Кирилл нашел это место на третий день разведки, когда прочесывал окрестности стройки, запоминая каждый закоулок. Бокс номер 17. Крайний в ряду у забора, за которым начинался пустырь, заваленный строительным мусором. Дверь, ржавый лист железа на петлях. Открывается без ключа, достаточно поддеть монтировкой. Внутри четыре стены, бетонный пол, запах машинного масла и мышиного помета. Под потолком тусклая лампочка на скрутке, которую он подключил к оголенному проводу соседнего столба. Этого хватит.
Первые сутки Кирилл обживал схрон. Притащил из материного дома старое одеяло, армейский котелок, флягу с водой. Из подвала стройки – обрезки арматуры, моток проволоки, кусок стального троса. С рынка – рулон скотча, два рыболовных крючка-тройника, упаковку кабельных стяжек и катушку лески. Каждый предмет ложился на свое место, как патроны в магазин. В Чечне на боевом выходе разведгруппа брала с собой только то, что можно нести на себе, а все остальное добывала на месте, из подбитой техники, из брошенных блиндажей, из того, что земля подбросит. Здесь земля была щедрее. Заброшенная промзона Балашихи снабжала всем необходимым.
Из обрезка арматуры длиной в 30 сантиметров и куска изоленты он сделал заточку. Не нож, но для ближнего боя сойдет. Из стального троса и деревянной рукояти, вырезанной перочинным ножом из березового ствола, удавку. Петля скользящая, трос в оплетке. Не режет ладони, затягивается мгновенно. Такие штуки в разведроте называли «тихий привет». Они не оставляют следов пороха, не производят шума, не требуют боеприпасов. Кирилл проверил удавку на березовом стволе. Трос впился в кору, содрал бересту, оставил глубокую борозду. Годится.
Отдельно он собрал комплект для маскировки тела. Рулон строительной пленки, две пары резиновых перчаток, мешок негашеной извести из того же подвала стройки. Разложил все на бетонном полу, пересчитал, как разведчик считает боекомплект перед выходом. Потом сел на перевернутое ведро, достал карту и развернул на коленях. Красным карандашом обвел маршрут от бытовки на стройке через пустырь к гаражам. Расстояние 400 метров. Фонарей нет. Ближайший жилой дом в 600 метрах, за бетонным забором. Окна выходят на другую сторону. Идеальное место.
Сардор Назаров, 25 лет. Тот, кто направил камеру телефона на мать Кирилла и снимал, пока она кричала. Тот, кто хихикал в темноте и шипел угрозы. Самый трусливый из всех. Но трусость сделала его предсказуемым. Кирилл наблюдал за ним четверо суток, каждый вечер занимая позицию на крыше соседнего контейнера, откуда просматривалась строительная площадка. Сардор жил по расписанию бродячей собаки. Днем крутился у рынка, выполняя мелкие поручения Файзо. «Отнеси деньги, передай записку, проследи за торговцем». К восьми вечера возвращался на стройку, забирался в строительную бытовку – синий вагончик с надписью «Прораб» на двери – и пил. Дешевая водка, паленая, в пластиковых бутылках из-под минералки. Пил один. Остальные члены банды селились отдельно, в общежитии на Лесной, и от Сардора сторонились. Даже среди своих он был шестеркой, расходным материалом.
Между одиннадцатью и полуночью Сардор выбирался из бытовки и шел через пустырь в сторону гаражей, справлять нужду. Всегда один, всегда пьяный, всегда без фонаря. Четыре ночи подряд, один и тот же маршрут, одно и то же время, плюс-минус 20 минут. На пятую ночь Кирилл решил действовать. Конец июня, воздух густой и теплый, пахнет нагретым бетоном, полынью и далеким дымом. Кто-то жег мусор на окраине. Небо затянуто облаками, луны не видно. Темнота, плотная, осязаемая, будто накрыли город черной тканью.
Кирилл занял позицию в 23.00. Залег между двумя бетонными блоками на краю пустыря, в 15 метрах от тропинки, которую Сардор протоптал за недели. Удавка в правой руке, петля раскрыта, трос намотан на кулак. Дыхание ровное, сердце 60 ударов в минуту, как перед боевым выходом. Он ждал. Тело привыкло ждать. В горах он лежал в засаде по восемь часов, не шевелясь, пока мимо проходили колонны. Здесь ждать пришлось сорок минут. Скрип двери бытовки. Шаги. Пьяное бормотание. Сардор разговаривал сам с собой по-узбекски. Что-то невнятное, путанное. Запах перегара донесся раньше, чем появился силуэт. Сардор шел, покачиваясь, сунув руки в карманы мятых джинсов. Кроссовки шаркали по сухой земле.
Он прошел мимо первого бетонного блока, мимо второго, оказался спиной к Кириллу. 15 метров. 10. 5. Кирилл поднялся бесшумно, так как поднимался за спинами часовых на горных тропах. Два шага по утрамбованной земле. Ни звука. Петля скользнула через голову Сардора и захлестнулась на горле раньше, чем тот успел сообразить, что происходит. Сардор дернулся, попытался крикнуть, но трос уже перекрыл гортань. Он был худой, легкий, килограммов 65 от силы. Через 30 секунд всё закончилось.
Руки дрожали. Он заметил это не сразу, только когда попытался ослабить тросы, пальцы не слушались. В Чечне он снимал часовых, и руки не дрожали. Но там был враг с автоматом, который стрелял по твоим товарищам. Здесь 25-летний пьяный мигрант в мятых джинсах. Преступник, который снимал на камеру, как унижают его мать. Но все равно руки дрожали.
Кирилл стиснул кулаки, выждал 10 секунд, пока пальцы перестанут ходить ходуном, и принялся за работу. Обыскал карманы. Телефон, старая Nokia с разбитым экраном, горсть мелочи, мятая пачка примы, зажигалка. Телефон он забрал. На нем могли остаться записи, контакты, номера. Остальное оставил.
Завернул тело в строительную пленку из схрона, быстро, туго, как сворачивают спальник. Перетянул скотчем в четырех местах. Присыпал известью. Она обивает запах и ускоряет разложение. Потом взвалил сверток на плечо. Сардор весил, как раненый товарищ, которого несешь на себе с горы. И двинулся к котловану. Котлован находился в 150 метрах от пустыря, на дальнем краю строительной площадки. Прямоугольная яма 3 на 6 метров, глубиной в 2,5. Фундамент будущего складского ангара, залитый наполовину. На дне арматурная решетка и слой застывшего бетона. Сверху строительный мусор. Обломки кирпича, куски опалубки, обрезки досок.
Кирилл опустил тело на дно, уложив в угол, где мусора было больше всего. Забросал обломками, выровнял поверхность, чтобы не выделялась свежая земля. Проверил. Сверху не видно ничего, только обычная строительная свалка. Утром сюда приедет бетономешалка. Кирилл знал это. Он четыре дня наблюдал за графиком стройки. По вторникам и четвергам заливали бетон. Сегодня понедельник. Завтра Сардор Назаров окажется под тоннами серой массы. Навсегда.
Он вернулся в схрон, вымыл руки водой из фляги, стянул перчатки, сунул в пакет, сжечь утром. Сел на ведро. Фонарик высветил кусок стены, исписанный чьими-то граффити. Леха плюс Катя равно любовь. Корявое сердечко, дата 1997 год. Чья-то юность, застывшая на бетоне. Кирилл достал из кармана записку матери. Развернул. Буквы расплывались в тусклом свете. Или это глаза устали. Адим. Осталось пятеро.
Телефон Сардора он включил, пролистал контакты. Файзо, Рус, Бах, Алишер, Вадила, Мурот, Така. Все здесь. Набор звонков. Входящие от Файзо по 3-4 в день. Короткие, командные. Исходящие почти нет. Шестерка не звонит, шестерки звонят. Кирилл выключил телефон, вытащил сим-карту, спрятал отдельно. Пригодится. Потом свернул записку, убрал обратно. Завтра наблюдение за Алишером. Водитель. Логистика банды. Следующее звено в цепи, которую Кирилл размыкал одну за другой.
Утро выдалось пасмурное. Бетономешалка подъехала к котловану в 7.30. Желтый КАМАЗ с вращающимся барабаном. Рабочие в оранжевых жилетах направили лоток, и серая масса потекла вниз, заполняя яму ровным густым слоем. К 10 часам котлован был залит полностью. Ровная бетонная площадка, гладкая, мокро-блестящая на сером свету. Ни бугров, ни провалов. Через сутки бетон схватится, через неделю наберет прочность, через месяц на этом месте поставят стены ангара. Сардора Назарова никто не искал. Нелегал без документов, без регистрации, без семьи в этом городе. Бытовку заняли другие рабочие в тот же день. Койка еще хранила запах пота и дешевой водки, но новому жильцу было все равно. На стройке текучка. Люди появлялись и исчезали, как вода в решете.
Файзо узнал о пропаже через двое суток, когда Сардор не вышел на очередное поручение. Пожал плечами.
— Сбежал! — бросил он Рустаму. — Или мусора забрали. Забудь!
Рустам кивнул, Мурот промолчал, но взгляд его стал чуть острее обычного. Он ничего не сказал Файзо. Пока не сказал.
А Кирилл в это время лежал на крыше складского контейнера с биноклем, который купил в охотничьем магазине на Щелковской, и считал, сколько раз за вечер Алишер Тураев выходит из кабины своей «Газели» и в какой последовательности моет машину. Алишер Тураев любил свою Газель больше, чем людей. Это Кирилл понял на второй день наблюдения, когда водитель провел три часа с тряпкой и ведром, натирая боковые зеркала до зеркального блеска, хотя на завтра машина снова покроется пылью промзоны. Белый микроавтобус, рабочая лошадь банды Файзо, был для Алишера домом, кормильцем и единственным предметом гордости.
Он спал в кабине на разложенном переднем сиденье. Под лобовым стеклом висел маленький зеленый полумесяц на шнурке, а на приборной панели стояла выцветшая фотография – женщина в платке и двое детей. Кирилл разглядел снимок через бинокль с крыши контейнера, и на мгновение внутри шевельнулось что-то похожее на сомнение. Алишер в ту ночь ждал в машине, пока остальные были в доме матери. Он не бил, не держал, не снимал. Но он привез их. Он знал, зачем едут. И он подавал сигнал, если кто-то появится на улице. Караулил, чтобы никто не помешал. Сомнение погасло, как спичка на ветру.
Три дня Кирилл фиксировал распорядок водителя. Алишер просыпался в шесть, заводил двигатель, прогревал его минут десять. Газель была старая, с капризным мотором, и каждое утро чихала и кашляла, выбрасывая сизые клубы дыма. К семи он подъезжал к стройке, забирал бригаду рабочих, не бандитов, а обычных нелегалов-строителей, и развозил по объектам. Днем выполнял поручения Файзо, возил товар со складов, встречал кого-то на вокзале, перебрасывал коробки с рынка. Возвращался к складам между семью и восьмью вечера. И начинался ритуал.
За складским комплексом между бетонным забором и кучей строительного мусора Алишер оборудовал самодельную мойку. Шланг, подключенный к пожарному гидранту через переходник, желтое пластиковое ведро, щетка на длинной ручке и старый реечный домкрат – советский, тяжелый, с рукояткой-воротком, на который он поднимал переднюю часть Газели, чтобы помыть днище. Домкрат ставился всегда в одну точку – под левый лонжерон у переднего колеса. Алишер поддомкрачивал машину, подлезал под нее с тряпкой и скреб грязь с рамы, защиты двигателя, с выхлопной трубы. Каждый вечер, без исключений, в одиночестве. Кирилл наблюдал за этим ритуалом три раза и каждый раз замечал одно.
Домкрат стоит на мягком грунте, чуть присыпанном гравием. Площадка неровная, утрамбована кое-как. После дождя земля проседает. Сам домкрат видал лучшие времена – рейка покрыта ржавчиной, храповик щелкает с натугой. Если ослабить несколько зубьев храповика, механизм, который удерживает груз наверху, рейка выскочит из зацепления под нагрузкой. Не сразу, через минуту, две, пять, когда человек под машиной расслабится и перестанет думать об опасности.