Кирилл знал механику домкратов. В армии он обслуживал технику разведроты, менял колеса на БТРах, и каждый сапер понимает, как работают простые устройства с подвижными частями. На третью ночь, когда Алишер уехал на ночную подработку, подвозил кого-то из аэропорта. Кирилл узнал об этом от торговца, с которым Алишер договорился днем. Он подобрался к мойке. Половина второго ночи. Небо закрыто тучами, с запада потянуло сыростью. К утру обещали дождь. Воздух пропитан запахом дизеля, мокрого металла и прелой листвы. Склады молчали, только где-то в глубине двора гудел холодильный контейнер с замороженной рыбой. Домкрат стоял на своем месте, прислоненный к бетонному блоку.
Кирилл присел рядом, включил налобный фонарик с красным светофильтром. Красный свет не бьет по глазам и не заметен издалека, этому учили в разведке. Осмотрел механизм. Реечный домкрат устроен просто. Зубчатая рейка, на которой держится груз, фиксируется храповой собачкой. Маленьким стальным зубцом, который упирается в пазы рейки и не дает ей соскользнуть вниз. Кирилл достал напильник, тот самый из набора инструментов в схроне, и принялся за работу. Сточил три зубца на рейке верхней трети, там, где фиксатор встает, когда машина поднята на рабочую высоту. Не полностью, оставил миллиметр металла, тонкий как фольга. Под весом пустой Газели этот миллиметр продержится. Под весом Газели с давлением, когда человек упрется в нишу руками и толкнет, зубцы сорвутся.
Работа заняла 20 минут. Кирилл убрал напильник, протер домкрат ветошью, поставил обратно, точно так, как стоял. Проверил грунт. Мягкий после недавнего дождя, что добавит нестабильности. Отступил, осмотрел площадку со стороны. Никаких следов вмешательства. Обычный старый домкрат с подуставшей рейкой. Таких на каждой стройке и в каждом гараже страны. Сотни тысяч. Они ломаются. Бывает. Он вернулся в схрон и лег спать. Легче не стало. Дрожи в руках больше не было, но вместо нее поселилась гулкая, чугунная тяжесть в середине груди, как камень, который проглотил и не можешь выплюнуть. Кирилл закрыл глаза и увидел лицо матери. Не из записки, не из последних дней, а давнее. Молодое, смеющееся, с ямочками на щеках, когда она встречала его из школы и пахла мылом и яблочным пирогом.
Следующий вечер. Четверг. Алишер вернулся к складам в начале восьмого, как обычно. Заглушил мотор, вылез, потянулся. Кирилл слышал хруст суставов с расстояния в сорок метров. Потом размотал шланг, открыл воду, струя ударила в борт, смывая дневную грязь. Алишер работал методично, не торопясь. Сначала крыша, потом борта, потом колесные арки. Через полчаса дошел до днища. Подкатил домкрат к привычной точке, вставил рукоятку, начал качать. Рейка поползла вверх. Храповик щелкал. Тихо, ритмично, как часовой механизм. Кирилл сидел за мусорным контейнером в 25 метрах в тени, где его не разглядеть даже при свете прожектора. Смотрел. Ждал.
Газель приподнялась. Левое переднее колесо оторвалось от земли. Машина чуть накренилась. Алишер подложил под заднее колесо кирпич для страховки. Потом лег на спину и заполз под кузов. Головой к переднему бамперу, ногами наружу. Стоптанные кроссовки торчали из-под машины. Шум воды, скрежет тряпки по металлу. Алишер тер днище, упираясь ладонями в раму, раскачивая машину микроскопическими толчками. 10 секунд, 20, минута. Кирилл считал про себя. На 104 секунде раздался короткий металлический лязг, резкий, как выстрел затвора. Храповик не удержал, рейка провалилась. Полторы тонны металла рухнули вниз. Звук был глухой, тяжелый. Не грохот, а короткий удар, будто уронили бетонную плиту на мешок с песком. Ноги в кроссовках дернулись один раз и замерли.
Кирилл выждал пять минут, прежде чем подойти. Алишер Тураев лежал под Газелью, придавленный кузовом. Грудная клетка вдавлена, глаза открыты, рот приоткрыт. Он не успел крикнуть. Вода из шланга продолжала течь, собираясь в мутную лужу, которая медленно подбиралась к неподвижному телу. Кирилл не прикасался к нему, не обыскивал. Ему здесь больше нечего было искать. Он забрал напильник, единственную улику, которая связывала его с произошедшим, протер мокрую ручку домкрата, убрал с металла остатки стальной пыли и отступил в темноту.
Через два часа тело обнаружит ночной сторож складского комплекса, пожилой таджик по имени Рахмон, который обходил территорию с фонарем и собакой. Он вызовет скорую и милицию. Приедет наряд из ближайшего отделения. Не Лапин, другой участковый, моложе и безразличнее. Осмотрит место, зафиксирует. Домкрат старый, ржавый, механизм изношен. Грунт мягкий, неустойчивый. Пострадавший нелегал без регистрации, без страховки, работал на себя. Несчастный случай на производстве. Протокол. Дело закрыто. Тело отправят в морг, где оно пролежит невостребованным три недели, а потом будет захоронено за государственный счет на дальнем участке Балашихинского кладбища в безымянной могиле.
Файзо узнал на следующее утро. Рустам привез новость вместе с завтраком. Лепешки и чай из термоса. Файзо принял известие спокойно. Пожал плечами. Сплюнул.
— Сколько раз говорил, не лезь под машину без страховки! — крикнул бандит.
Мурот стоял у окна подвального помещения на Лесной, скрестив руки на груди. Морщина между бровей стала глубже за последние дни. Он молчал, пока Файзо допивал чай, а потом произнес тихо, раздельно, глядя не на главаря, а куда-то в стену.
— Сардор пропал. Алишер мертв. Две недели — два человека.
Файзо поставил стакан.
— Совпадение?
— Совпадений не бывает, — отрезал Мурот. — Кто-то работает.
— Кто? — Файзо усмехнулся. — Здесь некому. Мусора на нас не полезут. Лапин держит. Конкуренты? У нас нет конкурентов.
— Тот, который приходил на рынок, спрашивал про нас, сын той женщины.
— Рус говорит, его закопали. Тело не нашли, — тихо ответил Мурот. — Потому что мусором засыпали. Он сдох, забудь.
Мурот замолчал. Но Кирилл, наблюдавший за подвалом из подъезда жилого дома через дорогу, видел, как тот вышел через час, огляделся по сторонам, долго, внимательно, по секторам, как оглядывается человек, привыкший к опасности, и направился к Лапину. Первая трещина в стене безнаказанности. Кирилл убрал бинокль и позволил себе тень усмешки. Холодную, короткую, без следа радости. Двое вычеркнуты, четверо живы. И один из них, Мурот, начал понимать, что охота идет.
Кирилл допустил ошибку. Он знал это и все равно продолжал давить. После гибели Алишера нужно было залечь на дно, выждать неделю, дать банде успокоиться. Вместо этого он вернулся на рынок через два дня. Слишком рано, слишком нагло, словно жар внутри сжигал остатки осторожности. Ему нужен был Мурот. Самый хитрый, самый осторожный из оставшихся. Тот, кто почти не покидал подвал на Лесной, кто проверял каждого нового человека, кто первым заподозрил неладное. Без информации о привычках Мурота план не выстраивался, и Кирилл решил использовать старый разведывательный прием – вытащить данные через третьих лиц.
Он зашел с дальнего края рынка через овощные ряды и завязал разговор с пожилым таджиком, торговавшим курагой и орехами. Спросил про дешевое жилье для рабочих, про общежития, про подвалы.
— Слышал, на Лесной койку сдают. Кто там за старшего?
Таджик глянул настороженно, помялся, но ответил.
— Мурот-ака, но к нему не ходи, брат. Он чужих не любит.
Кирилл купил полкило кураги и двинулся к рыбному ряду. Там у контейнера с мороженой треской столкнулся с молодым узбеком, грузчиком, которого раньше видел рядом с Бахтияром на стройке. Заговорил про работу, про подработку, невзначай обронил имя Мурота. Грузчик замолчал на полуслове и быстро отвел глаза.
— Не знаю такого, — пробормотал он и отошел, ускоряя шаг.
Кирилл заметил, как тот достал телефон и набрал номер, едва завернув за угол. Это была ошибка. Не грузчика, его собственная.
Через четыре часа, когда тени удлинились и рынок начал сворачиваться, Мурот уже знал, что русский парень снова ходит по рядам и задает вопросы. Именно Мурот, а не Файзо, принял решение и доложил главарю в тот же вечер. Кирилл наблюдал за подвалом с привычной точки через дорогу, когда Мурот вышел, сел в такси и поехал к стройке. Через час вернулся вместе с Рустамом и Бахтияром. Все трое зашли в подвал, оттуда не выходили до темноты. Кирилл понял, его обсуждают, решают. Он должен был уйти из района тем же вечером, раствориться, переждать, переменить расписание.
Но чугунная тяжесть в груди, которая поселилась после смерти Алишера, давила все сильнее. Она не давала ждать. Она гнала вперед, к следующему имени в списке, к следующей черте на карте. Он вернулся в схрон на закате. Стемнело быстро, июль шел на убыль, и сумерки наваливались раньше, пахли нагретой пылью и ржавчиной. Кирилл собирал снаряжение для ночной вылазки, когда услышал звук. Шаги. Двое. Тяжелые. Уверенные. Не прячутся. Идут напрямик через кооператив вдоль ряда боксов. Луч фонарика мазнул по стене напротив. Боевой рефлекс сработал за долю секунды. Кирилл метнулся к задней стене, присел за ржавый верстак. Рука нашарила заточку. Фонарик скользнул по двери бокса и прошел мимо. Шаги удалились. Проверяют гаражи. Методично. Один за другим.
Кирилл прикинул расстояние. Его бокс — семнадцатый. Они начали с первого. У него было минуты три. Он схватил вещмешок, затолкал карту, флягу, нож, удавку — все, что нельзя оставлять — и выскользнул через дыру в задней стене, которую присмотрел еще при обустройстве. Пролез сквозь пролом в бетонном заборе, ободрав ладони о щебень и нырнул в заросли лопухов на пустыре. Залег. Через минуту фонарик осветил бокс номер 17. Скрежет железа. Дверь дернули. Голоса. Один низкий и густой. Рустам. Второй резкий и злой, с хрипотцой. Бахтияр. Они нашли одеяло. Нашли ведро. Нашли огарок свечи и обертку от армейского сухпайка.
— Кто-то здесь живет, — прорычал Рустам.
— Тот, который на рынке спрашивал, — выплюнул Бахтияр. — Я ж говорил, надо было сразу. Мурот прав.
Они вышли из бокса, остановились. Фонарик обшарил пустырь, луч прошел в метре от места, где лежал Кирилл, вжавшись в землю лицом. Запах полыни забивал ноздри, колючки впивались в скулу. Он не шевелился, не дышал. Сердце молотило в ребра, но тело оставалось мертвым. Луч ушел в сторону. Они повернули назад. Кирилл пролежал еще 20 минут, пока звуки не растворились в ночи. Потом поднялся и побрел прочь. Через пустырь, через железнодорожную насыпь, через промзону, к Носовихинскому шоссе.
Он шел вдоль обочины полтора часа, пока ноги не привели его к перекрестку у гаражного массива. Здесь Кирилл совершил вторую ошибку. Решил вернуться к схрону другим путем, чтобы забрать оставшееся снаряжение. Они ждали. Не у бокса, а у выхода из кооператива со стороны пустыря. Рустам и Бахтияр. Файзо отправил их караулить. Если кто-то жил в гаражах, он вернется за вещами. Элементарная логика охотника.
Кирилл шел вдоль забора, когда за спиной хрустнул гравий. Звук знакомый. Ботинок на щебне. Боевая память швырнула тело в сторону раньше, чем сознание обработало сигнал. Голова дернулась вправо. Арматурный прут рассек воздух и вместо виска обрушился на верхнюю часть черепа. Скользящий удар, касательный, но мощный, страшный. Вспышка белого, потом красного, потом ничего.
Кирилл рухнул на колени. В голове раскаленный гул, будто кто-то бьет изнутри кувалдой по жестяному ведру. Земля качнулась. Он завалился на бок. Удар ногой в ребра — Бахтияр. Еще один — в живот. Еще в спину — по почкам. Кирилл свернулся, закрыл голову руками, подтянул колени к груди. Так учили принимать побои, когда нет возможности ответить. Минимизировать повреждения, защитить голову и внутренние органы, терпеть. Бахтияр бил с остервенением, хрипя сквозь зубы что-то неразборчивое. Рустам стоял рядом, его ботинки виднелись на уровне глаз Кирилла, черные, тяжелые, с налипшей глиной. Он не бил, наблюдал.
— Хватит, — бросил Рустам через минуту. — Готов.
Бахтияр пнул еще раз, в колено, наугад, и отступил, тяжело дыша. Кирилл не двигался, не стонал. Каждая мышца орала от боли, но он лежал тряпкой, безвольно, тихо, как мертвый.
Притвориться трупом – навык, которым он владел с первого боевого выхода. Расслабить все мышцы, отпустить челюсть, задержать дыхание до минимума. Еле заметный подъем грудной клетки, который не увидишь в темноте. Рустам наклонился, проверил пульс на шее. Пальцы горячие, толстые, шершавые. Кирилл замедлил сердцебиение усилием воли. Прием из арсенала выживания, которому обучали в спецподразделениях. Шестьдесят ударов. Пятьдесят. Сорок. Пульс слабый, нитевидный. Рустам выпрямился.
— Помер.
Бахтияр сплюнул.
— Куда его?
— В яму. Вон там котлован за забором. Закидаем и пойдем.
Они подняли Кирилла. Один за руки, другой за ноги и понесли через пустырь. Тело болталось между ними, голова свисала, кровь из раны на макушке стекала по виску, капала на сухую землю. Котлован, неглубокий, метра полтора, засыпанный строительным хламом, скинули вниз. Кирилл упал на спину, по бокам посыпались обломки кирпича и куски гнилой доски. Сверху бросили несколько мешков с засохшим цементом, ржавый лист жести, охапку мусора. Шаги удалились. Тишина.
Кирилл лежал с открытыми глазами и смотрел в небо. Черное, без звезд, затянутое плотной пеленой облаков. Голова раскалывалась. Теплое бежало по виску и шее, впитывалось в воротник куртки. Ребра минимум два сломаны, может три. Левое колено не сгибалась. Правый глаз заплывал. Он пошевелил пальцами рук. Работают. Пошевелил пальцами ног. Тоже. Позвоночник цел. Череп, трещина или рассечение, но сознание ясное, зрачки реагируют на свет. Он проверил, поводив ладонью перед лицом. Не сотрясение. Или легкое сотрясение, с которым можно двигаться.
Через час он выбрался из ямы. Медленно. По сантиметру. Цепляясь за края, подтягиваясь на руках, упираясь здоровым коленом в стенку. Каждое движение отдавалось белой вспышкой в черепе. Но он двигался. Наверху упал ничком в траву и пролежал еще пять минут, собирая силы. Потом достал из кармана телефон, тот, что забрал у Сардора, на который переставил свою сим-карту. Экран треснул, но работал. Нажал единственный номер, который знал наизусть.
— Леха, — прохрипел он в трубку, когда на том конце сняли после пятого гудка. — Это Кирилл. Мне нужна помощь.
Голос на том конце помолчал секунду, потом коротко по-военному.
— Координаты.
— Балашиха. Кооператив «Восход». За промзоной. Не могу идти.
— Буду через сорок минут. Держись.
Леха Дорохов, бывший контрактник. Кирилл служил с ним в одной разведгруппе под Ведено зимой 2002-го. Теперь жил в Железнодорожном, работал сварщиком на заводе, пил в меру, держал в квартире чистоту и аптечку, укомплектованную по армейскому стандарту. Он подъехал через 38 минут на старой девятке цвета мокрого асфальта, нашел Кирилла у забора кооператива и без лишних вопросов погрузил в машину. В квартире на Новостройках, в трехкомнатной хрущевке с низкими потолками и запахом машинного масла из мастерской за стеной, Леха промыл рану на голове перекисью, наложил шесть швов хирургической нитью, грубо, но крепко, и забинтовал. Перевязал ребра эластичным бинтом, приложил лед к колену. Напоил горячим чаем с сахаром и тремя таблетками обезболивающего. Потом сел напротив и произнес:
— Рассказывай.
Кирилл рассказал. Не все. Только то, что Леха должен знать. Мать, банда, участковый, имена. Двое уже мертвы. Леха слушал молча, потирая подбородок. Потом спросил.
— Сколько осталось?
— Четверо.
Леха кивнул. Не стал спрашивать зачем, не стал отговаривать, не стал читать лекцию о законе и морали. Он провел с Кириллом два года в горах, где закон определялся калибром оружия и скоростью реакции.
— Живи здесь, — сказал он. — Сколько нужно.
Две недели Кирилл провел в квартире Лехи. Спал на продавленном диване в маленькой комнате, стены которой были увешаны армейскими фотографиями и вырезками из журнала «Солдат удачи». Тело восстанавливалось медленно, ребра срастались, колено отпускало, рана на голове затягивалась под коркой запекшейся крови. На третий день он начал делать отжимания. Десять. На пятый — тридцать. На десятый снова пятьдесят, и бедро уже не жгло так, как раньше. Лицо изменилось. В зеркале ванны на него смотрел незнакомец. Скулы обтянуты кожей, глаза ввалились, на виске уродливый рубец, заштопанный черной нитью. Седина на висках, ранняя, неожиданная, словно за эти недели прожил десять лет. Он не узнавал себя. И понял — это хорошо.
Для банды Файзо Кирилл Савельев мертв. Рустам и Бахтияр бросили его тело в яму и засыпали мусором. Проблема решена. Угроза устранена. Они снова чувствуют себя в безопасности. Это преимущество нельзя потерять. Теперь он работал по-другому. На пятнадцатый день Кирилл снял швы сам – перочинным ножом, обработанным спиртом, перед мутным зеркалом в ванной Лехи. Рубец на виске стянулся в багровый жгут, похожий на след от ожога. Ребра еще ныли при глубоком вдохе, но двигаться можно. Бегать, ползать, бить. Этого достаточно. Леха достал из-под кровати спортивную сумку и молча выложил на стол. Охотничий нож с фиксированным клинком, 12 сантиметров вороненой стали, рукоять из текстолита, ножны с клипсой на ремень. Не боевой, но близко. Рядом положил темную куртку с капюшоном, черные перчатки без пальцев и моток паракорда.
— Откуда? – спросил Кирилл.
— Не спрашивай, – ответил Леха и отвернулся к окну.
Кирилл взял нож, вытащил из ножен, проверил баланс, лег в ладонь, как влитой. Провел большим пальцем по кромке. Острый. Убрал в ножны, закрепил на поясе справа под курткой. Привык. В Балашиху он вернулся вечером, на электричке до Железнодорожного, оттуда пешком через лесополосу и промзону, избегая освещенных улиц и камер на перекрестках. Новый маршрут. Не через рынок и не через стройку, а с севера, через территорию заброшенного кирпичного завода, где в цехах гулял ветер и пахло мокрой глиной. Старый схрон в гаражах сгорел. Кирилл проверил издалека, через бинокль. Бокс 17 вскрыт, дверь сорвана, внутри пусто. Они обыскали.
Новую базу он устроил в подвале того самого кирпичного завода. Сухо, тихо, три выхода на разные стороны. Из квартиры Лехи забрал только самое необходимое. Нож, паракорд, фонарик, бинокль, телефон Сардора с контактами банды и флягу. Записка матери во внутреннем кармане куртки у сердца. Края бумаги обтрепались от постоянного ношения, сгибы побелели, но почерк еще различим. Первые два дня Кирилл посвятил рекогносцировке. Все изменилось за две недели его отсутствия. Банда Файзо расслабилась. Угроза устранена, тот русский мертв, можно дышать спокойно. Рустам снова ходил по рынку открыто, собирая деньги с торговцев. Мурот вернулся в свой подвал на Лесной. Файзо курил на крыльце склада, разговаривал по телефону, смеялся.
Только Бахтияр вел себя иначе. Он не успокоился. Наоборот, стал агрессивнее, злее, дерганнее. Кирилл заметил это в первый же вечер наблюдения. Бахтьер орал на рабочих, толкал прохожих на рынке, дважды за день устроил драку. Один раз с грузчиком, второй раз с продавцом арбузов, который не вовремя посмотрел в его сторону. На свай и трава делали свое дело. Зрачки расширены, движения рваные, на скулах ходят желваки. Зверь на коротком поводке, который вот-вот сорвется. Каждый вечер после девяти Бахтияр исчезал. Ни в общежитие на Лесной, ни на стройку. Куда-то в глубину промзоны, в сторону старых складов за трансформаторной подстанцией. Кирилл проследил за ним на третью ночь, двигаясь параллельным маршрутом через дворы и проулки, держась на расстоянии 100 метров. Бахтьер шел быстро, уверенно, знал дорогу наизусть.
Свернул за бетонный забор, прошел мимо ржавых цистерн, спустился по наружной лестнице в подвал бывшего механического цеха. Снаружи ни вывески, ни фонаря, ни звука. Только тусклый свет из подвальных окошек, забранных решеткой, и глухой ритмичный гул, похожий на удары кулака по боксерскому мешку. Кирилл подобрался к окну на животе, прижался щекой к сырой земле. Заглянул внутрь через щель между решеткой и рамой. Подпольный бойцовский клуб. Подвал метров 80 квадратных, низкий потолок с ржавыми трубами, бетонный пол, засыпанный песком. В центре круг, обозначенный автомобильными покрышками. Внутри круга двое дерутся. Голый торс, кулаки обмотаны тряпками, кровь на песке. Вокруг человек 20, в основном мигранты, орут, размахивают купюрами, толкаются. Воздух, сигаретный дым, пот, кровь и сырой бетон. Желтый свет строительных прожекторов бьет сверху, превращая лица в маски из резких теней.
Бахтьияр стоял в первом ряду у самого круга. Жевал насвай, сплевывал зеленую слюну на пол, орал что-то на узбекском, тряс кулаком. Потом сам полез в круг, скинул куртку, размотал из-за пояса заточку, бросил на край покрышки. Его соперник, крупный, на голову выше, продержался минуты полторы. Бахтьер бил жестко, низко, целил в печень и колени. Когда соперник согнулся, добил локтем в висок. Толпа взревела. Бахтьер поднял руки, оскалился и прохрипел что-то победное. Кирилл отполз от окна. Прижался спиной к фундаменту, закрыл глаза. Выстроил в голове план помещения. Вход — наружная лестница. Десять ступеней вниз — железная дверь. Открывается внутрь. Из подвала один выход, тот же. Коридор от двери до основного зала метров пять, узкий, бетонные стены, трубы по потолку. Справа по коридору дверь в подсобку или бывшую раздевалку. Слева ниша, темная, заставленная ящиками. Вентиляция, квадратный короб под потолком, решетка на четырех болтах, сечение 600 на 400 миллиметров. Для человека его комплекции впритык, но пролезть можно. Вентиляционная шахта выходит наружу через стену цеха, на уровне земли, за ржавыми цистернами.
Он проверил выход в ту же ночь. Решетка снаружи держалась на двух болтах из четырех, остальные проржавели насквозь. Можно снять руками. Три ночи Кирилл ходил к клубу, наблюдал, запоминал. Бахтияр приходил к десяти, уходил между полуночью и часом. Пил мало, пиво, не водка. Заточку держал при себе постоянно, даже в круге клал ее рядом на расстоянии вытянутой руки. Перед уходом всегда выходил в коридор, один, отдельно от толпы, справлял нужду в подсобке. Две-три минуты в одиночестве. Окно. На четвертую ночь Кирилл действовал. Сентябрь уже выдавливал из воздуха остатки тепла, и по ночам промзона дышала холодом. Запах, машинное масло, гнилое дерево, где-то вдалеке горела свалка и дым стелился по земле, разъедая глаза.
Кирилл подошел к вентиляционному выходу в 21.30, за полчаса до появления Бахтияра. Снял решетку, отставил к стене. Забрался в короб. Плечи уперлись в стенки, пришлось двигаться на локтях, по-пластунски, как в тренировочном лазе на полосе препятствий. Пыль забивала нос, металл стонал под весом тела, и Кирилл полз рывками. Сантиметров по 20, замирая после каждого движения, прислушиваясь. Через 4 метра короб повернул и вышел к решетке над коридором. Изнутри те же 4 болта, 2 из которых поддались перочинному ножу, а 2 пришлось выкручивать пальцами, обдирая кожу. Решетка осталась на месте, но теперь держалась только на трении. Толкнуть и упадет. Он лежал в вентиляционном коробе полтора часа. Слышал, как внизу наполнялся подвал. Голоса, шарканье, звон стекла. Потом начались бои. Рев толпы, глухие удары, чей-то вскрик. Бахтьер появился в десять. Кирилл узнал его хриплый голос, перекрывающий общий гул. Время растягивалось. Каждая минута, как час в засаде. Металл вентиляции остывал. Холод пробирался через куртку, через мышцы, до костей. Бок, где еще заживали ребра, ныл тупой пульсирующей болью. Кирилл не двигался. Дышал ртом. Медленно. Беззвучно.
Без четверти полночь шаги в коридоре. Одиночные. Тяжелые. Чуть шаркающие. Бахтияр шел в подсобку. Кирилл выдавил решетку. Она упала на бетонный пол с коротким лязгом, но музыка из зала и рев болельщиков поглотили звук. Он спрыгнул вниз. Два метра. Приземление на полусогнутый перекат. Нож уже в руке. Коридор узкий, потолок низкий, свет тусклый. Единственная лампочка в проволочном плафоне. Желтая, мигающая. Запах — хлорка, моча, сырой бетон. Бахтьер стоял в трех метрах спиной к нему, у двери подсобки. Услышал. Развернулся. Глаза черные, бешеные. Рука метнулась к поясу. Заточка появилась мгновенно. Сталь блеснула в мигающем свете.
— Ты! – выдохнул Бахтияр.
— Не вопрос. Констатация.
Он узнал. Или не узнал, но понял, что перед ним смерть. Бросился первым. Кирилл ожидал этого. Бахтияр всегда бил первым. Так работало его тело, его инстинкт, его ярость. Заточка мелькнула на уровне живота. Горизонтальный удар. Быстрый, хлесткий. Кирилл отшатнулся, прижавшись к стене, но коридор был слишком узок. Острие чиркнуло по левому боку, распоров куртку и кожу под ней. Горячее потекло по ребрам. Боль пришла с запозданием, через секунду, остро, жгучая, как прижали раскаленный прут. Бахтьер замахнулся снова сверху в шею. Кирилл нырнул под руку, сместился вправо. Тесное пространство работало на обоих и против обоих. Негде разогнаться, негде уклониться.
Но Кирилл провел сотни часов в таких коридорах. Бетонных, каменных, земляных. Подвалы, блиндажи, горные укрытия. Ближний бой в темноте – его специальность. Он перехватил запястье Бахтияра левой рукой. Точно, жестко, как учат в рукопашной. Вена. Неглубоко, достаточно. Бахтьер выпустил заточку. Она звякнула о бетон. Колени подломились. Он осел по стене, оставляя на бетоне темную полосу. Глаза еще открыты, мутные, удивленные, как у человека, который не верит, что это происходит с ним. Кирилл наклонился. Близко. Так, чтобы тот услышал.
— Валентина Павловна Савельева, — прошептал он.
Имя матери, полное, как в школьном журнале. Бахтияр моргнул. Что-то мелькнуло в его зрачках. Понимание, а может, ужас. Потом глаза остекленели. Тело сползло на пол окончательно.
Кирилл выпрямился. Прижал ладонь к ране на боку. Неглубоко, мышцы рассечены, но внутренние органы не задеты. Кровь текла, не хлестала. Жить будет. 30 секунд на отход. Он забрался обратно в вентиляционный короб. Подтянулся на руках. Рана обожгла, но руки держали. Вставил решетку на место, протиснулся к выходу, вылез наружу за цистернами. Темный двор. Тишина. Из подвала приглушенный рев толпы. Бой продолжается. Никто еще не заглядывал в коридор. Он прижал к боку свернутую тряпку, зажал под курткой и двинулся прочь. Через территорию завода, через лесополосу, к кирпичному заводу. Каждый шаг отдавался пульсации в ране. Кровь пропитала тряпку, просочилась сквозь пальцы. Но ноги несли. Утром тело Бахтияра нашел уборщик, пожилой киргиз, который приходил в клуб перед рассветом убирать песок, бутылки и кровь после боев. Он открыл дверь подсобки и увидел темную лужу, растекшуюся от стены до порога.
Милицию вызывать не стали. Подпольный клуб не мог позволить себе внимания закона. Тело вынесли ночью, завернули в полиэтилен и сбросили в овраг за промзоной. Для своих Бахтияр нарвался на кого-то из бойцов, проигравших деньги. Бывает. Но Файзо не поверил. Сардор исчез. Алишер раздавлен. Бахтияр зарезан. Три человека из его ближнего круга за два месяца. Он сидел в подвале на Лесной напротив Мурота и впервые за все время не курил. Пальцы сжимали незажженную сигарету так, что табак сыпался на стол.
— Кто? – процедил Файзо.
Мурот поднял на него взгляд, тяжелый, не мигающий.
— Тот парень, сын учительницы, он жив.
— Рус его убил. Я сам видел.
— Ты видел, как его бросили в яму. – отрезал Мурот. – Ты не видел, как он умер.
Тишина. Файзо сломал сигарету пополам. Швырнул на пол. Впервые на его лице проступило нечто, чего Кирилл ни разу не видел за месяцы наблюдения. Страх.
— Найди его, — выдохнул Файзо. — Подними всех. Каждого. Он не выйдет из Балашихи живым.
Мурот кивнул и потянулся к телефону. Охота началась. Только теперь охотились не на беспомощную женщину в ночной рубашке. Охотились на разведчика, который привык быть невидимым. И который уже точил следующий крючок в своей ловушке.
Файзо сдержал слово. К утру следующего дня Балашиха ощетинилась глазами и ушами. Рустам обзвонил каждого, кто был должен банде услугу, деньги или страх. Семеро нелегалов – грузчики, строители, разнорабочие – получили по фотографии Кирилла с рыночной камеры наблюдения и по 500 долларов аванса. Задача простая – найти русского с рубцом на виске. Живым или мертвым – без разницы. Мурот координировал поиск из подвала на Лесной, как паук из центра паутины. Звонил, принимал доклады, расставлял людей по секторам. Стройки, гаражи, заброшенные цеха, подвалы жилых домов, территория кирпичного завода. Все разбили на квадраты и прочесывали методично, по-военному. Мурот учился быстро.
Продолжение следует