Утро встретило Максима Сергеевича Севастьянова непривычной тишиной. Кровать была пуста. Вчера Тамара написала сообщение: «Максим, мама приболела, мы с Мишей поживём у родителей несколько дней. Не волнуйся, ничего серьёзного. Тома».
Максим, прочитав сообщение, честно говоря, обрадовался. Вечер он провёл у Кристины, и провёл его, надо сказать, с огромным удовольствием. Он знал, что сегодня ему не нужно никуда спешить, не нужно придумывать отговорки, чтобы объяснить своё опоздание, не нужно ловить на себе испытующий взгляд Тамары. Кристина была особенно ласкова. Она смеялась, запрокидывая голову, и её длинные чёрные волосы рассыпались блестящим водопадом. Максим, глядя на девушку, чувствовал себя молодым. Он вернулся домой около часа ночи и квартира была пуста.
Утром он поднялся с кровати, прошлёпал босыми ногами в ванную, по пути заглянул в комнату Миши, с аккуратно застеленной кроватью, с разложенными на столе учебниками и тетрадями.
Умываясь холодной водой, которая заставила его окончательно проснуться, Максим подумал о том, что, может быть, сегодня стоит съездить к тестю, проведать, так сказать, больную тёщу. Показать, что он переживает и волнуется. Но тут же отбросил эту мысль, потому что не хотел сейчас видеть ни Тамару, ни тем более её отца, этого старого, вечно всем недовольного хрыча, который смотрел на Максима, с таким выражением, будто видел в нём не зятя, а какую-то назойливую муху, от которой никак не удаётся избавиться.
Он оделся в новый костюм, тёмно-серый, с иголочки, который купил на прошлой неделе, тщательно выбрал галстук — серебристый, в тонкую полоску, который, как ему казалось, очень шёл к его серым глазам и, взглянув на себя в большое зеркало в прихожей, остался доволен тем, что увидел. Да, он уже не тот молодой, стройный красавец, каким был лет десять назад, но всё ещё ничего. Вполне себе респектабельный, состоявшийся мужчина, заместитель главы администрации города, человек, которого знают и уважают в городе, чьё мнение имеет вес.
Настроение было прекрасным, когда он сел за руль своей машины, и, вырулив со стоянки, направился в сторону администрации. Дорога была свободна, город только просыпался, и Максим, глядя на улицы, которые он знал до последнего фонарного столба, чувствовал, как к нему возвращается привычное чувство уверенности, которое после банкротства завода пошатнулось.
Мужчина улыбался, вспоминая, как Кристина, провожая его, поцеловала и прошептала на ухо: «Максим, ты сегодня был великолепен».
Он припарковался на служебной стоянке перед зданием администрации, привычным жестом взял портфель, одёрнул пиджак, и, кивнув охраннику уверенной походкой направился по коридору, чувствуя себя хозяином положения.
Он подошёл к двери своего кабинета, на которой красовалась аккуратная табличка с его фамилией и должностью. Кабинет встретил его запахом дерева и свежего утреннего воздуха, который проникал сквозь чуть приоткрытую форточку. Максим, не снимая пиджака, прошёл к своему столу, намереваясь сначала просмотреть почту. Он уже собирался сесть в кресло, как вдруг заметил, что на столе, на самом видном месте, поверх аккуратно сложенных папок с документами, лежит лист бумаги на котором его взгляд сразу же выхватил несколько строк, и в самом верху, жирным шрифтом, слово, от которого у него внутри всё похолодело: «Приказ».
Максим взял бумагу и начал читать. «В связи с выявленными фактами, несовместимыми с занимаемой должностью...» — прочитал он и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, как тело покрывается потом. «Освободить Севастьянова Максима Сергеевича от занимаемой должности заместителя главы администрации города...» — и дальше шла сухая, казённая формулировка, которая не оставляла места для сомнений.
Внизу, под текстом приказа, стояли две подписи: одна главы администрации, вторая начальника отдела кадров. И дата — вчерашнее число.
— Этого не может быть, — прошептал он одними губами, чувствуя, как пересохло во рту. — Этого просто не может быть.
Он перечитал приказ ещё раз. Приказ был настоящим, и он имел ничего общего с той жизнью, которую Максим вёл ещё вчера, ещё сегодня утром, когда выходил из дома, уверенный в своей значимости и незаменимости.
Он выскочил из кабинета так резко, что опрокинул стул для посетителей. Вбежал в приёмную главы, где секретарша сидела за своим столом и с каким-то испуганным видом смотрела на него.
— Где глава? — закричал Максим. — Где Иван Петрович? Мне нужно срочно его видеть!
Девушка вздрогнула, съёжилась на своём стуле.
— Иван Петрович уехал на объект, — пролепетала она. — Он с утра уехал, сказал, что вернётся только к обеду. Он просил передать, чтобы вы... чтобы вы не ждали его, он сам вам позвонит.
— Не ждал? — переспросил Максим. — Он мне позвонит? А приказ? Приказ на моём столе? Это он, он его подписал? Он знает, что там написано?
Секретарша молчала, опустив глаза, и её молчание было красноречивее любых слов. Максим достал мобильный телефон, нашёл в списке контактов номер главы и нажал кнопку вызова. В трубке раздались длинные гудки, которые тянулись бесконечно долго, и с каждым гудком надежда Максима на то, что ему ответят таяла.
Глава не отвечал. Максим чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.
Мужчина вернулся в свой кабинет, пытаясь собраться с мыслями, понять, что же произошло. Почему его, Максима Севастьянова, вдруг, ни с того ни с сего, увольняют по какой-то дурацкой, невнятной формулировке, которая ничего не объясняет.
Он попытался вспомнить, не было ли в последнее время каких-то проколов, не допустил ли он ошибки. За что его так унизили, так жестоко наказали, не объяснив причин, не дав возможности оправдаться, защитить свою репутацию?
В коридоре, за его дверью, слышались шаги, приглушённые голоса, и Максим вдруг понял, что о его увольнении уже знают. Новость эта разнеслась по администрации с быстротой молнии, и люди перешёптываются за его спиной, гадают, что же такого натворил заместитель главы, чтобы его так бесцеремонно вышвырнули с работы.
Максим попытался дозвониться до Тамары, надеясь, что она знает что-то. Но телефон жены молчал — гудки шли, но никто не брал трубку. Он уже собирался набрать номер тестя, который, конечно же, в курсе всего, как вдруг телефон в его руке завибрировал, и на экране высветилось имя Тамары. Максим нажал кнопку ответа и, прижав трубку к уху, закричал:
— Тома! Тома, ты знаешь, мне положили на стол бумажку, что я отстранён от должности! Что происходит? Я не понимаю! И глава от меня прячется, трубку не берёт, я не могу до него дозвониться! Это какая-то ошибка, Тома, скажи мне, что это ошибка!
— Я знаю, — сказала Тамара, и в интонации, с которой она произнесла эти два коротких слова, было столько превосходства, столько едва скрываемого торжества, что Максим на мгновение опешил. — Я знаю, Максим. Работы у тебя нет, как больше нет, и многого другого.
— Чего другого, Тома? — закричал Максим. — Ты перестанешь разговаривать загадками? Не хочешь мне объяснить, что происходит?
— Объясню, Максим, — насмешливым тоном ответила Тамара, и Максим вдруг отчётливо, до мельчайших деталей, представил её лицо — красивое, ухоженное, с правильными чертами. — Объясню, но не по телефону. При личной встрече. Давай встретимся в парке возле памятника Пушкину.
— Какого памятника? — растерянно переспросил Максим.
— В парке, где мы с Мишей гуляем возле центрального входа памятник Пушкину. Ты что, забыл?
— Давай я сейчас приеду домой, — предложил Максим. — Тома, давай поговорим дома. Что за парк, что за памятник? Что за ерунда?
— А у тебя нет больше дома, Максим, — перебила его Тамара, и голос её, только что насмешливый, стал вдруг жёстким. — Там сейчас как раз меняют замки, так что в квартиру ты не попадёшь. Даже не пытайся, зря потратишь время и нервы.
— Ты что, рехнулась совсем? — заорал Максим.
— Через час возле памятника, — отчеканила Тамара и, не дав ему договорить, сбросила звонок.
Максим уставился на телефон, на котором погас экран, с видом ничего не понимающего человека.
А в это время в доме родителей, Тамара стояла с торжествующей улыбкой на устах. Рядом с ней, в кресле, сидел отец, который слушал разговор дочери с зятем с явным удовольствием, покручивая в пальцах очки. Поглядывал на дочь с одобрением, граничащим с гордостью. Она перестала быт бесхребетной, всё прощающей женщиной, которая была готова терпеть этого проходимца.
Когда Тамара сбросила звонок, Виктор Петрович поднял вверх большой палец и сказал:
— Молодец, дочка! Держи планку, не сдавайся. При встрече щёлкни по носу этого павлина, он заслужил, ох, как заслужил, я тебе скажу. Только не вздумай размягчиться, как бывало раньше, когда он начнёт свои штучки. Ты же знаешь, он это умеет, он на этом собаку съел. Только не ведись, Тома, не ведись, умоляю тебя.
— Нет, папа, — Тамара покачала головой, и её тёмные волосы, которые она сегодня распустила по плечам, мягко качнулись, обрамляя лицо, которое, казалось, помолодело. — Нет, точно нет! Хватит, наслушалась обещаний. Всё, папа, точка. Я больше не та дура, которая готова была прощать ему всё, что угодно, лишь бы он был рядом. Теперь я хочу видеть его глаза, когда он поймёт, что остался ни с чем, совсем ни с чем.
В её глазах, когда она произносила эти слова, загорелся шальной огонёк. Она потерла руки в предвкушении и сказала:
— Ты знаешь, папа, я получаю удовольствие от того, что сейчас происходит. Серьёзно, получаю. Хочу видеть его глаза, когда он узнает, когда поймёт масштаб того, что случилось, когда до него дойдёт, что он потерял всё. Кто бы мне сказал ещё семь лет назад, что наш брак закончится вот так, что я буду не рыдать в подушку, а потирать руки от удовольствия, я бы не поверила.
— Ты права, Томка. Этот брак давно пора было заканчивать. Только ты всё тянула, надеялась, верила, что он одумается, что он переменится. А он... он кобель, Тома, и всегда им был, просто ты не хотела этого видеть, закрывала глаза. А теперь, слава Богу, прозрела. Теперь живи, дыши полной грудью, ни на кого не оглядывайся. У тебя есть Миша, есть мы.
Тамара улыбнулась, и в этой улыбке не было и тени той напряжённости, которая всегда, сколько она себя помнила, жила в ней, когда речь заходила о муже. Она чувствовала себя так, будто с неё сняли многопудовый груз, который она тащила на себе долгие годы.
К памятнику Пушкину Тамара немного опоздала, чтобы Максим понял — она больше не будет ждать его.
Максим стоял возле постамента, нервно расхаживая туда-сюда, и вид у него был такой потерянный, такой жалкий, что Тамара на мгновение почувствовала что-то похожее на жалость. Но жалость эта, едва успев родиться, тут же умерла.
— Тома! — закричал Максим, увидев жену, и бросился навстречу. — Тома, что за цирк? Что происходит? Я не понимаю! Глава от меня прячется, приказ какой-то дурацкий на столе, ты замки меняешь, я звоню тебе, а ты... ты ведёшь себя так, будто я тебе чужой! Объясни мне, наконец, что всё это значит!
Тамара остановилась, давая мужу возможность подойти, и смотрела на него с высоты своего спокойствия.
— А то и происходит, Максим, — сказала она почти ласково. — Что ты теперь свободный человек. Ты так долго к этому стремился, когда постоянно изменял мне, когда проводил вечера неизвестно где, когда врал, глядя мне в глаза, что я, наконец, решила отпустить тебя на все четыре стороны. Ты свободен, Максим! Можешь идти куда хочешь, делать что хочешь, жить с кем хочешь.
Максим, который и так был бледен, побледнел ещё сильнее.
— О чём ты, Тамара? — прошептал он, и в голосе его прозвучала растерянность.
— Я всё знаю, Максим, — сказала женщина. — Про новую девку, про рестораны, про деньги, которые ты потратил на неё, снимая с нашего счёта. Я всё знаю, Максим, и мне ничего не нужно доказывать, потому что я больше не хочу тебя слушать.
— Я не изменял тебе, — выпалил он, и эта ложь, такая жалкая, такая неубедительная, прозвучала в его устах особенно отвратительно. — Это было много лет назад, Тома, ты же знаешь, я остепенился, я... Я люблю тебя, Тома, я люблю Мишу, я...
— Ой, да хватит, — презрительно перебила Тамара. — Хватит, Максим. Я не собираюсь ничего доказывать. Я просто говорю тебе: между нами всё кончено. Я была дурой, что жила с таким ничтожеством, как ты, столько лет. Что терпела, прощала, надеялась, что ты изменишься, что ты поймёшь, как мне больно, как я страдаю. Но сейчас, слава Богу, глаза открылись, и я вижу тебя таким, какой ты есть на самом деле. Посмотри на себя, Максим. Что ты из себя представляешь? Ничего! Ты пустое место, человек, который всё, что у тебя было получил благодаря моему отцу, благодаря его связям, его положению. Без него ты бы и мастером-то на заводе не стал, максимум фрезеровщиком где-нибудь в цеху, и то под большим сомнением.
Каждое слово Тамары, каждый ее взгляд, были как удар кнута.
— Ты ничтожество, Максим, — повторила она. — Ты ничтожество, а я дура, что не видела этого раньше. Но теперь, слава Богу, я прозрела, и мне тебя даже жалко. Максим, ты никому не нужен, ты нужен был только мне, а я... я больше не хочу быть дурой.
— Хватит! — заорал Максим, и лицо его, только что бледное, покрылось красными пятнами, а глаза налились кровью.
Он выглядел сейчас не просто жалким, а опасным, готовым на всё, лишь бы остановить этот поток унижений, который обрушила на него жена.
— Хватит, я сказал! Что вы там со своим папашей о себе возомнили? Ну, не буду я работать в администрации, что ты думаешь, я другого места себе не найду? Найду, ещё и получше, у меня заслуги, опыт. Я, между прочим, директором завода был! Я не пропаду, не надейся, я везде пригожусь, меня любое предприятие с руками оторвёт, потому что я — профессионал, я...
— Какие заслуги? — засмеялась Тамара. — Какие заслуги, Максим? Твоя единственная заслуга в том, что ты хорошо научился бегать по бабам. Ты кобель, Максим, просто кобель, и ничего больше. Всё, чего ты достиг в жизни, ты получил благодаря моему отцу, а сам ты пустое место. Без нас ты, может быть, и работал бы на заводе, но уж никак не директором.В лучшем случае — мастером, и то я сильно сомневаюсь. Ты жалкое, ничтожное существо, которое ничего не может сделать само.
Она говорила это, и каждое слово её было как яд, который она вливала в него, наблюдая, как он меняется в лице. Как его красивое когда-то лицо искажается гримасой ярости. А Тамаре было мало.
— А я, конечно, дура, что столько тебя прощала, — продолжала она. — Но ничего, никогда не поздно протрезветь. Я вот будто отрезвела, знаешь, как после долгого, тяжёлого запоя, когда ты понимаешь, что всё это время был не в себе, не контролировал свои поступки, не видел того, что творится у тебя под носом. Я столько лет ходила пьяная от тебя, а сейчас — абсолютная трезвость, и можно сказать, похмелье, когда ты с ужасом понимаешь, сколько времени потеряла на человека, который не стоил и крошечной частички той любви, которую я ему дарила.
— Ты... ты что, развестись со мной решила? — спросил Максим, и в его голосе, в том, как он произнёс эти слова, было неверие. — После стольких лет брака... у нас с тобой сын, Тома, ты не забыла? Миша, наш сын, который...
— Это у меня сын, — резко перебила она его. — И я никогда об этом не забывала, в отличие от тебя. А ты вспомни, Максим, когда ты последний раз проводил время с Мишей? Когда ты в последний раз интересовался его делами, его успехами в школе, его друзьями? Когда ты в последний раз разговаривал с ним, не отвлекаясь на телефон, на телевизор, на свои бесконечные проблемы? Всё своё свободное время ты норовишь уехать из дома, и я знаю, куда. Вот и иди сейчас к этой своей брюнеточке. Пусть она тебя утешает, пусть она тебя любит.
Максим, услышав слово «брюнеточка», которое Тамара произнесла с лёгкостью, будто речь шла о какой-то мелочи, о пустяке, не заслуживающем внимания, выпучил глаза и стал выглядеть в этот момент совершенно безобразно.
Тамара смотрела на него с брезгливостью, и думала о том, что же она находила в этом человеке все эти годы. Чем он так приворожил её, что заставил забыть о себе, о своих желаниях, о своей жизни. И что за наваждение это было, и почему она прозрела так поздно?
— Ты... ты выгоняешь меня? — прохрипел Максим, и голос его, только что громкий, истеричный, стал вдруг тихим, безжизненным. — Выгоняешь меня из собственного дома? Что ты там лепетала про смену замков?Я вложил в эту квартиру кучу денег, я делал там ремонт, я покупал мебель...
— Квартира куплена моими родителями, — отчеканила Тамара. — А что касается мебели, ремонта и денег на общем счёте, которые ты так щедро тратил на свою любовницу, — это компенсация. Очень скромная компенсация, за то, что я жила с тобой столько лет, за то, что я терпела твои измены. Все, что ты не успел потратить на свою девку тоже теперь мое. Я перевела деньги на имя своего отца, и при разводе совместным имуществом будут считаться только две наши машины. Я думаю, мы останемся при своём — ты оставляешь себе свой автомобиль, я — свой. И на этом, Максим, всё! Больше ты ничего не получишь, ни копейки.
— Ты не можешь присвоить себе мои деньги! — заорал Максим. — Это незаконно! Ты не имеешь права, Тамара! Это мои деньги, я их заработал, я...
— Насчёт закона всё чисто, — перебила его Тамара. — Счёт был совместный, и я его закрыла. Имела на это полное право. Тут ты не придерёшься, даже если найдёшь самого лучшего адвоката, какого только сможешь себе позволить. А учитывая, что денег у тебя больше нет, папин юрист окажется гораздо круче. Если по-человечески, Максим, я могла бы, наверное, оставить тебе часть денег, потому что, как ни крути, ты их действительно заработал...
— Да, да, по-человечески! — обрадовался Максим. — Тома, мы столько лет вместе, ты не можешь вот так...
— А вот тебе, — расхохоталась Тамара, сложив пальцы в фигу.
Сунула её прямо в лицо мужу, который стоял перед ней, раскрыв рот.
— Вот тебе, Максим, по-человечески! Это тебе за все те ночи, когда я ждала тебя и не могла уснуть, потому что не знала, где ты и с кем! Это тебе за все те слёзы, которые я выплакала в подушку, чтобы ты не видел, как мне больно! Это тебе за все надежды, которые ты во мне убивал своими изменами, своей ложью, своим равнодушием! Это тебе, Максим, и пусть это будет тебе напоминанием о том, что ты потерял, что ты променял на каких-то баб, которые даже не вспомнят о тебе завтра, когда поймут, что ты больше не можешь им платить!
Тамаре было плевать, как она выглядит со стороны. Интеллигентная вроде женщина, в дорогом костюме, с жемчужными серьгами в ушах, а ведёт себя как подросток и показывает фигу своему обидчику. Она смеялась мужу в лицо, видя его растерянность, его беспомощность, его полное, абсолютное непонимание.
А Максим был раздавлен, уничтожен. Но одновременно ему хотелось придушить жену. Схватить её за горло, сжать его, чтобы она захрипела, чтобы она перестала смеяться. Он уже представил, как его пальцы смыкаются на её красивой, тонкой шее, как он сдавливает, сдавливает, пока она не перестанет дышать, не погаснут эти глаза, которые смотрели на него с презрением.
Но вокруг были люди. Гуляла по парку бабка с собачкой, подростки, сбившись в стайку, что-то обсуждали возле фонтана, молодые мамы с колясками проходили мимо.
Максиму не верилось, что это происходит наяву. Еще утром он был довольным жизнью заместителем главы администрации города. Состоятельным человеком, с огромной квартирой в элитном доме, с машиной и крупным денежным счетом. У него была семья, эффектная жена, сын, а сейчас не осталось ничего. Это просто не укладывалось в голове. Так не бывает, чтобы по одному щелчку все изменилось.
Тамара не сможет, она же любит его, она столько прощала. Максим давно уверился в собственной безнаказанности и считал, что Томка простит все. И вдруг эта чужая женщина, высокомерная, которая смеется ему в лицо. Тамара не может так себя вести. Надо ей напомнить.
— Тома, мы же с тобой любим друг друга. Зачем ты так? Посмотри на меня. Это же я, твой муж, мы столько лет вместе, — ломающимся голосом заговорил он.
Максиму самому было противно от себя, но он понимал. Он он вдруг начал осознавать, что может потерять все.
— А, а вот мы как заговорили? — усмехнулась Тамара. — До тебя, наконец, дошло и ты решил включить режим любящего мужа? Может, еще и прощение начнешь просить за очередную свою девку?
Максим уже понял, что отпираться бесполезно. Тамара точно знает про Кристину, даже назвала ее брюнеткой, значит, значит, реально пора просить прощения. Тамара должна простить, она же все прощала.
— Прости, Тома, прости меня ради Бога. Я не знаю, что на меня нашло. Я много лет не изменял тебе, честное слово, а тут опять это, словно наваждение.
— Опять клятвы? Может, еще на колени встанешь? — прервала мужа Тома.
— А ты бы этого хотела? Если хочешь — встану. Пошли домой, и я встану на колени.
— А что сразу домой? Вставай прямо тут, — кивнула на грязный асфальт Тамара. — Если ты настолько раскаиваешься, то что тебе посторонние люди? Вставай на колени, а я тогда, я, может быть, подумаю.
Максима прошиб пот, он забегал глазами по парку. Столько народу вокруг. Какие-то тупые обыватели, и они могут увидеть его унижение. Нет, это было слишком, а с другой стороны....
И вдруг Максим плюхнулся на колени. Быстро, чтобы не передумать. Он плюхнулся так, что ударился коленкой, поморщился и старался не смотреть по сторонам, видит ли кто. Он смотрел только на жену и шептал
— Прости, Тома, — смотрел он на нее снизу вверх.
Тамара вдруг начала хохотать. Заливисто, громко, на весь парк, так что люди оглядывались.
— Я же говорю, что ты ничтожество, Максим, — сквозь смех громко говорила она. — Хотя бы попытался сохранить лицо. Но нет, ты готов унижаться. И что я в тебе нашла?
Все еще продолжая смеяться, она повернулась спиной к поднимающемуся с колен мужу и пошла прочь.
— В шесть часов вечера, — крикнула она, не оборачиваясь. — В шесть я выставлю на лестничную клетку твои вещи, самые необходимые. Остальное отдам в благотворительный фонд, пусть хоть кому-то польза будет. Можешь приехать и забрать.
— В какой ещё благотворительный фонд? — кричал Максим. — Отдай мне всё моё! Отдай хотя бы вещи!
— Нет, — весело ответила Тамара, и в этом коротком слове было столько удовлетворения, столько злорадства.
Она шла по аллее, не оглядываясь, и чувствовала, как с каждым шагом внутри неё что-то освобождается от того, что годами мешало ей жить, дышать, быть собой. И когда Тома вышла из парка, села в свою машину, в зеркале заднего вида увидела женщину с блестящими глазами, с лёгкой, почти девичьей улыбкой на губах. Она вдруг поняла, что это и есть она настоящая, та самая Тамара, которую она потеряла много лет назад, выйдя замуж.
А Максим остался стоять у памятника, глядя вслед удаляющейся фигуре жены, которая, казалось, не шла, а летела над асфальтом.
Весь оставшийся день он катался по городу, не зная, куда себя деть. Ближе к шести подъехал к своему дому, и, поднявшись на лифте на девятый этаж, увидел на лестничной клетке небольшую спортивную сумку.
Он подошёл к двери, попытался вставить ключ в замочную скважину, но ключ не подходил. И только тогда Максим окончательно понял, что Тамара не соврала — она сменила замки, и он больше не хозяин в этом доме, не муж, не отец, не тот, кого здесь ждут.
Поздно вечером, когда город уже затих, Максим поехал к Кристине. С бутылкой крепкого виски в руках он поднялся к её квартире, постучал, и когда дверь открылась и на пороге появилась Кристина — в коротком, обтягивающем халатике, с распущенными волосами, с удивлёнными глазами, — он, не говоря ни слова, вошёл внутрь. Раздвинул в стороны руки, будто собираясь её обнять.
— Радуйся. Вот и я, любимая. Ты хотела, чтобы я был всегда с тобой, и я ушёл от жены. Теперь я только твой, и жить буду у тебя.
— Что, серьёзно? — взвизгнула Кристина. — Ты это сделал?
— Теперь я только твой, — повторил Максим. — И жить буду у тебя.
— В смысле, жить у меня? — нахмурила свои красивые брови Кристина, и в её голосе прозвучало неподдельное недоумение. — У меня здесь однушка, Максим, ты в курсе? А как же твоя квартира? Ты, как минимум, должен разделить ее с женой. Ну, или купи новую, у тебя же достаточно для этого денег.
Максим смотрел на красивую девушку, к которой так стремился последнее время и связь с которой разрушила его жизнь, и понимал, что Кристина прощупывает почву. Не нужен он ей вот такой, безработный и почти что нищий.
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...