Проснувшись, Злата привычным жестом перекрестила красный угол, где под старыми образами теплилась лампада. Её утро начиналось не со звона будильника и не с городской суеты, а с тёплого, пряного запаха сушёного чабреца, пропитавшего сосновые брёвна старой охотничьей избушки настолько глубоко, что казалось, сам воздух здесь был лекарством от всех болезней. Она жила в этом доме уже семь лет — с тех пор, как ушёл отец, оставив ей лишь ружьё, рога оленя над дверью и бескрайнюю тайгу, которая стала для неё и домом, и храмом, и единственным миром, который она знала.
Она поела — немного каши с прошлогодними грибами, запила отваром шиповника, — оделась в добротные, сшитые своими руками штаны из оленьей кожи, натянула старый, но крепкий полушубок, подбитый заячьим мехом. Прихватив прочный брезентовый рюкзак, нож в кожаных ножнах, доставшийся от отца, и небольшой топорик на поясе, Злата вышла из хижины. На столбе недалеко от входа, словно оберег, висели старые оленьи рога — давний отцовский охотничий трофей. Она прикоснулась к ним, как делала каждое утро, с тех пор как отец ушёл в тайгу и не вернулся.
— Ну что, защитник, — Злата погладила шершавую поверхность рога. — Дом охраняй, пока меня не будет. А я сегодня иду на болото за золотым корнем. Говорят, в этом году радиола особенно сильная будет.
Утренняя дымка стелилась по влажной земле, скрывая корни деревьев и превращая лес в молочное море, по которому Злата шла, как по знакомой тропе, без карты и компаса, ведомая только памятью, заложенной отцом ещё в детстве. Она зашагала прочь от избушки и сразу же углубилась в чащу, то и дело нагибаясь, чтобы сорвать попутные травы: зверобой для ран, душицу для чая, кору ивы для жаропонижающего отвара. Её путь лежал к одной из болотистых низин в трёх часах ходьбы к северу, где, как она знала, росла радиола розовая — золотой корень, который ценили местные знахари и за которым охотились торговцы из города, но мало кто умел собирать его правильно, в нужную фазу луны, с нужными словами.
Через какое-то время Злата заметила, что вокруг стало как-то тихо. Птицы, которые ещё полчаса назад перекликались на все голоса, замолкли. Густой туман сползал в низину, клубясь между стволами, словно живой. Тишина была неестественной — не той умиротворяющей тишиной, которая бывает в лесу, когда всё живое дышит в унисон, а пугающей, выжидающей.
— Тишина-то какая, матушка тайга, — прошептала Злата, поёжившись.
Она достала из кармана старый компас, доставшийся от отца, и сверила направление. Всё было правильно: она шла строго на северо-восток, к болоту. Но что-то тревожило её, какое-то смутное, инстинктивное чувство, которое редко её обманывало. Она остановилась, прислушалась и тут учуяла слабый, чужеродный запах. Злата нахмурилась. Гарь. Что-то едкое, химическое, не имеющее места в этом чистом, первозданном лесу. Она пошла на запах, осторожно переставляя ноги, готовясь в любую минуту повернуть назад.
Вскоре сквозь дымку проступил тёмный, пугающий остов. Это был небольшой двуместный вертолёт, наполовину погружённый в болотную топь, словно какое-то доисторическое чудовище, выброшенное на берег иного мира. Кабина была сильно покорёжена: стекло замызгано грязью и тиной, обломанные лопасти торчали в стороны, как сломанные крылья огромной стрекозы. Вокруг машины, в радиусе нескольких метров, земля была взрыта, деревья повалены — видимо, вертолёт падал, цепляясь за ветви, пока не рухнул в трясину.
Злата осторожно двинулась к машине, чувствуя, как под ногами хлюпает вода. Она обошла вертолёт кругом, прикидывая, с какой стороны подступиться. Дверь кабины была заклинило, и девушка, достав топорик, принялась за работу. После нескольких отчаянных ударов петли с громким, рвущим душу звуком разошлись. Злата оттянула край двери на себя, и из открывшегося проёма пахнуло спёртым воздухом, смешанным с запахом крови и бензина.
Внутри, пристёгнутый ремнём, на сиденье сидел молодой мужчина без сознания. Он был одет по-городскому — в лёгкой ветровке поверх рубашки и тёмных джинсах, совершенно не приспособленных для таёжного леса. Левая рука была неестественно вывернута, на лице засохшая кровь, смешанная с грязью. Злата быстро оценила ситуацию: вертолёт медленно погружался в трясину, и вязкая жижа уже подступала к краю кабины. Она знала — приди она сюда завтра, не нашла бы ничего, только пузыри на болоте.
— Ну что, летун, иди-ка ко мне, — приговаривала Злата, перерезая ремень безопасности и подтягивая бедолагу ближе.
Вытащить пилота из кабины оказалось нелегко — он был тяжёлым, а узкий проём никак не способствовал удобству. Но Злата, женщина хоть и невысокая, но крепкая, привыкшая таскать на себе туши и вязанки дров, справилась. Уложив его на более-менее твёрдом участке земли, она огляделась, срубила две длинные крепкие жерди и, используя свою куртку и брезентовый плащ из рюкзака в качестве ложа, соорудила волокушу. Взвалив тело на примитивную повозку, Злата впряглась и начала свой долгий, изнурительный путь обратно, отчётливо осознавая, что она — единственная надежда для этого человека.
Она тащила его через лес, часто останавливаясь, тяжело дыша, вытирая пот со лба. Мужчина не приходил в сознание, лишь изредка стонал, и каждый его стон подстёгивал Злату идти быстрее. К вечеру, когда небо на востоке потемнело, а туман сгустился до непроглядной белизны, она дотянула его до хижины.
Ночь была тяжёлой, наполненной стонами и запахом густых горьких трав. Злата, забыв про усталость, развела огонь в печи, вскипятила воду и принялась за работу. Она осторожно, по капле, давала раненому отвар из коры ивы, снимающей боль и жар. Мужчина был в глубоком ступоре, но рефлекторно глотал жидкость, и это был хороший знак. Травница собрала ивовые прутья в жёсткую шину, зафиксировала перебитую руку, приложив к месту перелома растёртый в кашицу окопник — эту траву её бабка называла «костоломом» и считала лучшим средством для сращивания костей. Множественные ушибы рёбер и сильное сотрясение мозга вызвали высокую температуру, и Злата, меняя холодные компрессы, боролась с лихорадкой всю ночь. Лишь под утро, когда жар наконец спал, она позволила себе прислониться к тёплой печи и закрыть глаза.
Когда пилот очнулся, было уже далеко за полдень. Злата, сидевшая у его постели с кружкой отвара, увидела, как он открыл глаза, мутные, ничего не понимающие, и начал озираться по сторонам с выражением дикого, животного страха.
— Лежи тихо, — произнесла она убаюкивающим, спокойным голосом, каким разговаривают с испуганными детьми и ранеными зверями. — Ты в безопасности.
— Где я? — прохрипел он, пытаясь приподняться, и тут же застонал от боли, охватившей всё тело.
— В моём доме. В тайге. Я тебя нашла. У вертолёта. Ты что, не помнишь?
Он смотрел на неё, моргая, силясь вспомнить, но в глазах была только пустота и боль.
— Я... мы летели... — он замолчал, пытаясь собрать разорванные обрывки памяти. — Меня ищут. Нужно сообщить. — Он снова попытался сесть, и его тут же скрутило от боли.
— Здесь нет связи, — сказала Злата с мягкой убеждённостью, придерживая его за плечи, чтобы он не двигался. — А до ближайшего посёлка — день пути. Ты сейчас не дойдёшь. У тебя перелом, сотрясение. Я выходила людей и пострашнее. Недельку полежишь — тогда и поговорим.
— Значит, мы отрезаны от мира? — он ошарашенно обвёл взглядом стены маленькой охотничьей хижины, словно не веря, что такое вообще возможно.
— Да. Только ты и я, — спокойно кивнула травница. Ей было жаль его, такого напуганного и слабого, но она знала: здесь, в её руках, он в безопасности.
Он долго молчал, тяжело дыша, потом спросил:
— Как тебя зовут?
— Злата. А тебя?
— Максим, — ответил он и снова закрыл глаза, обессиленный.
Последующие недели были полны забот. Злата, напевая тягучие песни матери, лечила нежданного гостя, а он сам, того не зная, скрашивал её одиночество. Она готовила сытные похлёбки из сушёных грибов и дичи, заваривала целебные чаи, меняла повязки, и с каждым днём чувствовала, как ей приятно это простое, забытое чувство — забота о ком-то, кто с благодарностью принимает её доброту. Она временами замечала, как он наблюдает за ней, когда она хлопочет у печи или перебирает травы, и ей было приятно и радостно от этого взгляда.
— Тебе, должно быть, я в тягость, — сказал Максим однажды виновато, когда она в очередной раз подала ему еду и, поправив подушку, села напротив.
Злата рассмеялась — впервые за много лет.
— Тяжёлого труда я не боюсь, Максим, привычная. И не говори глупостей. Твоё дело сейчас — слушаться меня, чтобы поскорее встать на ноги.
Она старалась избегать лишних прикосновений, но каждый раз, когда их взгляды встречались, чувствовала, как внутри неё разливается тепло, которое она не испытывала с тех пор, как отец ушёл в тайгу и не вернулся. Однажды, когда Злата, поправляя ему шину на руке, наклонилась очень близко, Максим, затаив дыхание, внезапно коснулся её щеки своей здоровой рукой.
— У тебя удивительный дар, — прошептал он восхищённо. — Ты будто знаешь, как снять боль.
Злата поспешно выпрямилась, ощущая, как краска приливает к лицу, и сердце забилось где-то в горле.
— Я травница. Мать научила, — отрезала она сухо, пытаясь скрыть смятение.
Но внутри неё что-то дрогнуло и откликнулось на это простое прикосновение впервые за много лет.
Время шло. Отвары помогали, и молодое сильное тело Максима окрепло. Рука срасталась, ушибы исчезли, и он уже мог ходить по хижине, опираясь на палку, которую Злата вырезала ему из молодой берёзы. Но у самой травницы подходили к концу запасы, и нужно было идти в ближайший посёлок Горняцкий, что в шести часах ходу через перевал.
— Я завтра утром ухожу на два дня, — сказала она Максиму, собирая свой рюкзак для долгого пути. — В посёлок. Соль заканчивается, спички, газ для генератора. Тебе я всё оставила, не беспокойся.
Максим смотрел на неё, и в его глазах было что-то, от чего у Златы сжалось сердце.
— Куда? — спросил он, и голос его дрогнул.
— В Горняцкий. Это ближайший посёлок. Я быстро, два дня — и назад.
— А если ты не вернёшься? — спросил он тихо, и в этом вопросе было столько тоски, что Злата на мгновение замерла.
— Вернусь, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Куда я денусь? Тайга — мой дом.
Незадолго до рассвета, когда небо на востоке только начинало сереть, а звёзды ещё не погасли, Злата вышла. Путь до посёлка занял у неё долгие часы — по замёрзшим тропам, через ручьи, которые ещё не вскрылись, но уже подтаивали, через буреломы, которые приходилось обходить. Только во второй половине дня она наконец добралась до окраины. Всю дорогу её мысли были заняты не только покупками, но и Максимом — его улыбкой, его взглядом, тем, как он называл её по имени.
Она вошла в магазин и скинула у порога тяжёлый рюкзак. За прилавком стояла полная краснощёкая Светлана, местная сплетница и хохотушка, которая знала всё обо всех и половину выдумывала сама.
— Ой, Злата, наконец-то! — радостно воскликнула Светлана, улыбаясь во весь рот. — Я уж забеспокоилась, куда пропала. Что хорошего принесла?
— Да всё, что было, то и принесла, — Злата выложила на прилавок мешочки с сушёными травами, кореньями, берестой. — Мне нужен двенадцатилитровый баллон с газом для генератора, соль, спички, крупа, консервы.
Светлана, громко звеня ключами, полезла на склад искать баллон, продолжая болтать без умолку:
— Ох, и слухи тут у нас! Ты, наверное, в своей глухомани не слышала. Поиски только недавно прекратили. Вертолёт полтора месяца назад пропал. Если бы власти искали, давно бы поиски свернули. А тут случай особый. Магнат наш, Григорий Заболотский, объявил немаленькое вознаграждение тому, кто его найдёт. У него же, говорят, племянник на нём летел.
Злата, пересчитывая вырученные деньги, напряглась. Что-то холодное пробежало по спине.
— Племянник? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
— Да. А вон, глянь, газетёнка ещё осталась. — Светлана вытащила из-под прилавка потрёпанную местную газету. — Жалко парня. Сгинул с концами. Говорят, летел он по делам этого Заболотского. Знаешь же, это тот самый, что лесопилку у Крестовых забрал много лет назад. У твоего батюшки, царствие ему небесное.
Злата больше не слышала слов Светланы. В её голове звучало только одно: Максим. Племянник Григория Заболотского. Родственник того самого человека, кого она винила в крахе отца и в своём горьком сиротстве. Вся теплота и трепет, которые она тайно испытывала к молодому пилоту, в один миг превратились в жгучее чувство предательства и несправедливости. Она вспомнила дорогие часы на его руке, изящные черты его лица, его манеры — всё, что раньше казалось ей просто признаками городского воспитания, теперь только усиливало её давнюю обиду.
— Злата, ты чего? Бледная, как полотно! — забеспокоилась Светлана.
— Устала, — выдавила из себя девушка. — Дорога тяжёлая. Комнату сдашь на ночь?
— Конечно, сдам.
Вечером, сидя в крохотной комнате над магазином, Злата впервые за долгие недели не чувствовала покоя. Её не мог согреть даже горячий ужин. Она достала старенький, но надёжный смартфон — он ловил слабый сигнал только здесь, в посёлке. Дрожащими пальцами ввела имя, которое было ей ненавистно: Григорий Заболотский. На экране появились фотографии мецената, богатейшего человека области. Вот Заболотский, улыбающийся и довольный, режет красную ленту на открытии нового горнодобывающего объекта. Вот он сидит в роскошном кабинете, даёт интервью. Рассматривая его лицо, Злата думала о том, как когда-то давно, семь, а может, уже десять лет назад, когда она училась в старших классах, Заболотский забрал их небольшую семейную лесопилку. А потом всё как будто покатилось в тартарары. Сначала слегла мать, и отец возил её по больницам, но с каждым днём она чахла на глазах. Потом она тихо ушла, и они остались с отцом вдвоём. Денег становилось всё меньше, и они перебрались в охотничий домик, где промышляли сбором трав и охотой. Но однажды отец пропал. Потом она нашла на болотах его ружьё и больше никаких следов.
«Это он, разрушитель судеб, — думала она с тихой, ноющей злостью. — Это он забрал у нас всё. У меня всё забрал».
Злата поискала что-нибудь про Максима. Информации было меньше, но достаточно: молодой, талантливый, вероятный преемник Заболотского в бизнесе. Статья гласила, что он курировал крупный проект где-то в горах Зауралья.
— Ну да, конечно, — прошептала Злата, обхватив колени руками. — Он его наследник, его кровь. А я дура, тряслась над ним, как над золотником.
Трепетные чувства, которые она начала испытывать к молодому человеку, теперь казались ей гнусным предательством памяти отца. Она не могла спать. Сидела у окна, глядя на тёмные силуэты домов, и в голове её шла жестокая борьба. Сердце, доброе и сентиментальное, рвалось на части, не зная покоя. «Да, спасла, не могла иначе. Но он же не виноват в грехах дяди. Он совсем другой», — думала она с тоской, вспоминая его добрый взгляд, его смех, то, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Но тут же перед глазами вставал улыбающийся вальяжный образ Заболотского с фотографий, и упрямая наследственная жажда справедливости брала верх. «Но он — часть той семьи, что сломала моего отца. Что мне делать?»
Никакого решения не приходило в голову. Злата чувствовала себя опустошённой. Впервые за много лет её твёрдость и упрямство не давали ей ответа. Ей оставалось только одно: вернуться, чтобы довести дело до конца, и уже там решить, что делать дальше.
Рано утром Злата, навьюченная необходимыми покупками, покинула посёлок. Обратный путь дался ей тяжелее — груз был больше, а мысли тяжелее ноши. Она добралась до хижины поздно вечером, когда солнце уже село и в лесу сгустились сумерки. Максим, видимо, что-то пытался готовить здоровой рукой — на столе стояла миска с недоделанной кашей. Он сразу обернулся, услышав скрип двери, и его лицо мгновенно осветилось облегчением.
— Злата, ты вернулась, — прошептал он с такой искренней радостью, что сердце девушки сжалось.
Она не могла смотреть ему в глаза.
— Вернулась, — ответила коротко и сухо, механически разгружая рюкзак.
Она чувствовала, как он смотрит на неё, чувствовала его недоумение, но заставила себя не оборачиваться. «Он не виноват, он лишь его племянник», — боролась с собой Злата. Но образ Заболотского из глянцевой статьи был сильнее.
Следующая неделя была для девушки тяжёлым испытанием. Она делала всё, чтобы поставить на ноги гостя, но теперь её движения стали резкими, деловитыми, а ответы — односложными. Она избегала его взгляда, не задерживалась в комнате дольше необходимого, не пела больше за работой. Максим, чувствуя возникшую ледяную преграду, старался не говорить лишнего. Его весёлость и молодцеватость сменились тихой, недоумённой тревогой. Он пытался заговаривать с ней, но натыкался на стену молчания. Злата занялась работой, которую долго откладывала: разбирала свои травы, сушила их у печи, тщательно сортировала, переписывала в старую тетрадь рецепты матери. И вот как-то вечером, поставив перед богатым наследником горшок с горячей картошкой и грибами, она сказала:
— Ты готов? Твоя рука срослась, раны зажили. Завтра утром идём.
Максим уронил ложку. Он смотрел на неё с болью и недоумением.
— Идём? Куда?
— Я доведу тебя до посёлка, как ты и просил, — отрезала она, не глядя на него.
— Что-то случилось, Злата, — сказал он тихо. — Ты не такая, как прежде. Ты изменилась после той поездки.
— Ничего не случилось, — ответила она, хотя тоска уже росла в её сердце. — Просто тебе пора. Там тебя ждут.
— А ты? — спросил он, и в его голосе была такая боль, что Злата едва сдержалась, чтобы не броситься к нему.
— А моё место здесь.
Рано утром она собрала ему немного еды, и они вышли. Злата шла впереди, указывая дорогу, не оборачиваясь. Сзади пыхтел молодой пилот, опираясь на посох. Он шёл тяжело — недели без движения давали о себе знать, но он не жаловался, только иногда останавливался перевести дыхание. Когда они вышли к первым строениям посёлка, Злата остановилась.
— Всё, дальше иди сам, — сказала она глухо, не глядя на него.
Максим сделал шаг к ней. Его голос дрожал от обиды:
— Так вот просто и расстанемся? Злата, скажи мне. Я чувствую, что между нами что-то было. Или мне показалось?
Девушка почувствовала, как её горло сжалось от непролитых слёз, но упрямо смотрела в сторону. Она протянула ему небольшой мешочек с травами.
— Вот, это тебе оберег. Особенный травяной сбор. Пей, когда ослабеешь. Бог тебе в помощь.
Она махнула рукой в сторону едва заметной накатанной колеи:
— Иди по дороге и выйдешь к центру посёлка. Там разберёшься.
— А ты? — прошептал Максим.
— А моё место здесь. Прощай!
Она развернулась и, не оглядываясь, зашагала обратно. Пройдя немного, девушка замедлила шаг и прислонилась к дереву. Она отпустила его, не стала мстить, не сказала ни слова о своей боли и ненависти. Одиночество стало глубже и горестнее, но такова была плата.
Прошло пять с половиной месяцев. Наступила ранняя весна. Снег таял, и воздух был влажным и свежим, пахло прелой листвой и набухающими почками. Злата, измученная холодной затяжной зимой, снова отправилась в посёлок — пополнить истощившиеся запасы. Она вошла в магазин, поставила рюкзак у порога и подошла к прилавку. Светлана, как всегда, стояла за прилавком и кому-то кокетливо улыбалась. Злата замерла, почувствовав, как её сердце замирает. У прилавка стоял высокий, стройный знакомый силуэт. Это был Максим.
Молодой человек резко обернулся, и его глаза, полные радости и надежды, встретились с её взглядом.
— Злата! — воскликнул он с таким облегчением, что травница едва удержалась от того, чтобы не броситься к нему.
Он стремительно подошёл к ней, но остановился в шаге, вспомнив её прошлую холодность.
— Местные сказали, что ты скоро должна прийти. Я ждал тебя.
Злата почувствовала, как все её стены одиночества рухнули от этого простого живого голоса.
— Ты как? Как твоя рука? — спросила она тихо, стараясь не выдать свою радость.
— Твои травы сотворили чудо, — Максим улыбнулся, и эта улыбка напомнила ей солнце. — Кость срослась идеально. Врачи в Москве сказали — феномен. Я в полном порядке.
— Это хорошо, — сказала Злата, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.
— Я соскучился ужасно, — продолжил Максим, и в его голосе не было прежней робости. — По твоей хижине, по тишине, по запаху трав. По тебе.
Они вышли из магазина, оставив Светлану недоумённо хлопать глазами, и сели на лавку у магазина.
— Зачем ты меня искал? — спросила Злата, хотя в душе уже знала ответ.
— Помнишь тот мешочек с травами, что ты мне дала? Тот сбор? — он посмотрел на неё. — Дядя слёг зимой. Сильно. Врачи ничего не могли сделать, боль была такая, что он кричал. Я вспомнил о твоих травах и заварил ему. Это же чудо какое-то! Врачи не могли с болью справиться, а эта трава смогла. Он не мог поверить. Это просто невероятно.
Максим ликующе смотрел на девушку.
— Он послал меня за тобой. Сказал: найди ту знахарку. Он желает отблагодарить тебя за моё спасение и заказать эти творящие чудеса травы.
— Заболотский? — переспросила Злата, и голос её стал жёстким.
— Да. А ты что, знаешь его?
Злата молчала. Эта фамилия ударила её как плеть. Её взгляд сразу потемнел, а по спине пробежал ледяной холод. Невольно подыграла злодею, горько подумала она.
— Дядя снова плох, очень плох, — продолжал Максим, не замечая перемены в ней. — У него всё болит, он еле ходит.
Злата сделала глубокий вдох. Её одичавший за долгую зиму ум, приученный к изнурительной борьбе за выживание, увидел в этом невероятный шанс. Враг её семьи лежал на пороге смерти, и его жизнь зависела от неё, от дочери того, кого он погубил. Раз он забрал то, что им не принадлежало, она положит этому конец. Лихорадочно пронеслось в её голове.
— Я поеду, — сказала Злата, и её голос был твёрдым и бесстрастным.
Максим засветился радостью, схватил её тяжёлый рюкзак и повёл за собой. Они шли молча. Он ускорил шаг, ведя её к небольшой ровной площадке, затерянной среди низких кустарников, где лежали старые бетонные плиты. На середине площадки стоял вертолёт — чистый, безупречный, словно чёрный хищный жук. Он блестел на солнце.
— Это твой новый? — спросила Злата, не скрывая удивления.
— Зверь, а не машина, — Максим засмеялся. Его лицо сияло гордостью.
Она забралась внутрь, ощущая под собой мягкую, непривычную кожу сидений. С другой стороны плюхнулся молодой богач. Лопасти медленно начали набирать ход, и воздух наполнился нарастающим громким стрекотом. Не прошло и минуты, как вертолёт, покачиваясь, начал взлёт.
— Это очень важно для меня, Злата, — прокричал Максим сквозь шум лопастей. — Спасибо, что ты согласилась.
Злата кивнула и отвернулась к окну, чтобы Максим не видел, как её лицо каменеет. Через стекло она видела, как посёлковые улочки и домишки съёживаются внизу, превращаясь в игрушечный, неправдоподобный мир. Полёт был быстрым и тревожным. Злата чувствовала себя пойманной, хотя сама сделала этот шаг.
Когда они плавно опустились на вертолётную площадку перед огромным роскошным домом, который больше походил на дворец, Максим просто сказал:
— Моя берлога.
Злата хмыкнула, отмечая про себя холодную, отчуждённую красоту этого места. Внутри царила нервная, напряжённая тишина. Максим поспешно провёл её через несколько просторных, богато обставленных комнат и постучал в одну из дверей.
— Он ждёт. Он очень слаб, — шепнул он, и в его голосе звучала неподдельная сыновья тревога.
Потом открыл дверь:
— Она здесь.
Они вошли. В комнате на огромной кровати лежал Григорий Заболотский — исхудавший, бледный, с запавшими глазами. Несмотря на болезнь, в его лице всё ещё угадывалась былая властность и сила. Он с усилием открыл глаза, и его взгляд, мутный от боли, остановился на Злате. Он слабо улыбнулся.
— Мне Максим много про тебя рассказывал, — прошептал он, с трудом ворочая языком. — Ты спасла моего племянника. Я хотел бы тебя отблагодарить за его спасение. Я бы и раньше это сделал, но мы не знали, как тебя найти. Как тебя зовут, девочка?
— Злата, — ответила она, и голос её был холоден. — Я приготовлю для вас отвар.
Она посмотрела на Максима:
— Мне нужна кухня. Травы у меня с собой.
Максим проводил её на кухню, огромную, сверкающую хромированными поверхностями, не имеющую ничего общего с её скромной избушкой. Злата осталась одна. Её руки аккуратно перебирали целебные корни и травы, но мысли были далеко. На столе стояли две одинаковых керамических чашки. В одной — пахнущий мёдом и солнцем, настоящий целебный отвар. В другой — тёмная, почти неотличимая настойка, содержащая тайный, медленно действующий яд. Она вдохнула аромат яда — горький, терпкий, напоминающий запах мокрой земли после долгой засухи. Её окаменевшее сердце решило: «Я заберу его покой. Я оборву его жизнь так же, как он поставил точку в жизни моего отца».
Злата перелила тёмную смесь в красивую тонкую фарфоровую чашку. Она была готова.
Она вернулась в комнату, держа чашку с дымящимся отваром. Максим сидел у кровати дяди, держа его за руку. Заболотский смотрел на неё с надеждой и благодарностью, и это зрелище было почти невыносимым. Злата подошла к кровати, её рука слегка дрожала, когда она поднесла чашку к губам старика. Максим смотрел на неё с надеждой, не отрываясь. И в этот последний момент, когда жизнь магната висела словно капля на краю чашки, Злата встретилась с его угасающим взглядом и тихо спросила:
— Вы помните моего отца? Его звали Дмитрий Крестов.
Заболотский вздрогнул. Его глаза расширились, и на мгновение в них мелькнуло узнавание.
— Конечно, помню, — прошептал он слабым голосом. — Сильный был человек, гордый. Он пришёл ко мне, когда его жена была смертельно больна. Ему нужны были деньги на лечение. Срочно. Я был единственным, кто не отказался. Я выкупил его лесопилку по честной цене. Это была его единственная надежда. Для его жены. Он продал всё, чтобы спасти любовь всей своей жизни.
Злата замерла. В её голове всё смешалось. Ненависть, которую она лелеяла все эти годы, любовь, которую чувствовала к Максиму, память об отце, который ушёл в тайгу и не вернулся. Всё это столкнулось в один миг, и её тлеющая ненависть, весь гнев по отношению к этому человеку, вся её жизнь, построенная на горьком заблуждении, оказались ложью. Её отец не был жертвой жадного хищника. Он был героем, пожертвовавшим всем ради любимой женщины. А Заболотский просто совершил сделку, которая дала её отцу шанс.
Чашка выскользнула из её онемевших пальцев и, ударившись о мраморный пол, разбилась на мелкие осколки. Тёмная жидкость растеклась по светлому камню, и Злата смотрела на неё, не видя. А потом она упала на колени, закрыв лицо руками.
— Этого не может быть, — прошептала она сквозь слёзы. — Не может быть.
Максим подскочил к ней, испуганный её внезапным отчаянным падением, и опустился на колени рядом. Он обнял её за плечи, пытаясь понять причину этих горчайших рыданий.
— Что случилось? Злата, что с тобой? — спрашивал он, но она не могла ответить.
Старый магнат посмотрел на знахарку с глубоким состраданием. Затем его взгляд переместился на племянника, который нежно прижимал девушку к себе. Заболотский увидел чистую, ошеломляющую силу чувств, которая связывала молодых людей.
— Роман, — произнёс он, назвав племянника его полным именем, которого Злата никогда не слышала. — Принеси из архива контракт с Дмитрием Крестовым. Она должна увидеть.
Максим — Роман, как оказалось — вернулся из архива и передал Злате одну из архивных папок. Внутри лежал договор за подписями её отца и мецената Заболотского. Это была честная сделка. Злата поднялась, смахнула слёзы и, не говоря ни слова, пошла на кухню. Вскоре она вернулась, неся настоящий целебный отвар — тот, что был в первой чашке.
— Это облегчит боль и даст вам силы, — сказала она, подавая его старику. — Пейте.
По просьбе Романа — она теперь называла его полным именем, хотя в душе для него он навсегда оставался Максимом, тем самым раненым пилотом из её избушки — молодая знахарка задержалась в особняке Заболотского на неделю. Спустя несколько дней старый меценат сидел в глубоком кожаном кресле у панорамного окна, глядя на тайгу, которая уходила к горизонту.
— Я благодарен тебе, Злата, за спасение моего племянника, а теперь ты облегчаешь мои страдания, — говорил старик. Его голос окреп, а глаза смотрели веселее. — Я заметил, как вы смотрите друг на друга, но не решаетесь искренне поделиться своими чувствами. Я со своей стороны готов дать своё благословение вам обоим и помочь осуществить вашу мечту.
Злата посмотрела на Романа и увидела в его глазах те же чувства, что испытывала сама: любовь и желание быть вместе. Не сговариваясь, они взяли друг друга за руки. Всё, что было между ними — спасение, недели в избушке, отчуждение и прощание — всё это привело их к этому моменту. И она поняла: не нужно мстить. Нужно жить.
Со временем старик выделил крупное финансирование на строительство Центра природной медицины на одном из своих участков в предгорьях. На новой земле построили современный комплекс: лаборатории, теплицы для редких растений, помещения для приёма пациентов. Роман стал директором и управляющим, а Злата — главным специалистом по травам. Теперь эта земля была их общей. Богдана наконец обрела своё место и свою любовь, а несправедливость, мучившая её всю жизнь, обернулась великой жертвой отца и счастливым, заслуженным будущим.
Прошло время. Центр природной медицины стал известен далеко за пределами области. Люди приезжали со всей страны за целебными сборами, которые готовила Злата, и за теми самыми отварами, что однажды спасли жизнь Роману и облегчили страдания его дяде. А по вечерам, когда все дела были сделаны, Злата и Роман сидели на веранде своего дома, который построили неподалёку от центра, и смотрели на тайгу. Она была всё так же прекрасна, загадочна и бесконечна. Но теперь Злата не чувствовала себя в ней одинокой. Потому что рядом был тот, кто понимал её без слов, кто знал цену её доброте и кто сам когда-то был спасён её руками.
В жизни каждого человека наступает момент, когда ненависть и обида застилают глаза, когда кажется, что справедливость может быть только жестокой. Но правда, которую мы так долго ищем, часто оказывается совсем не такой, какой мы её представляли. А любовь, которую мы так боимся принять, приходит к нам оттуда, откуда мы её меньше всего ждём. И тогда оказывается, что самое сильное лекарство — это не корень радиолы и не настойка из целебных трав. Это способность простить. Простить не только других, но и себя — за то, что слишком долго носил в сердце камень, который не давал ему биться ровно. Злата простила. И её сердце, наконец, обрело покой.
