Галина Степановна проснулась в половине шестого, как обычно, — будильник она не заводила уже лет десять, организм давно привык сам. За окном ещё темнело, февраль выдался пасмурным и каким-то особенно тихим. Она полежала минуту, глядя в потолок, потом потянулась за тапочками.
И тут услышала.
— Мрр-ав.
Негромко, но внятно. Почти как слово.
Она опустила взгляд. У кровати сидел Тихон — крупный серый кот с белой манишкой и видом человека, которому есть что сказать. Сидел и смотрел прямо на неё. Не моргал.
— Чего тебе? — спросила Галина Степановна.
— Мрр-ав, — повторил Тихон, развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился, оглянулся.
— Ну и характер у тебя, — вздохнула она и поплелась следом.
Тихон жил у неё уже восемь лет. Достался от соседки Раисы Павловны, которая уехала к дочери в другой город и кота взять не могла — дочь не разрешила. Раиса Павловна плакала, когда передавала переноску, и всё повторяла: «Галочка, ты уж не обижай его, он умный, он всё понимает». Галина Степановна тогда только рукой махнула — мол, понимает кот, выдумала тоже. Но кот и правда оказался непростой.
На кухне Тихон сел перед холодильником и снова посмотрел на неё.
— Уже и поговорить нельзя, — пробурчала Галина Степановна, доставая паштет. — Командир нашёлся.
Тихон принял завтрак молча и с достоинством. Она поставила чайник, накинула халат потеплее и устроилась за столом. За окном начинало светать — серо, неохотно, как бывает в середине зимы.
Жила она одна. Муж Виктор умер шесть лет назад, дочь Ирочка давно перебралась в Краснодар с мужем и детьми. Звонила раз в неделю, иногда чаще. Галина Степановна не жаловалась — что жаловаться, у всех своя жизнь. Но по вечерам тишина в квартире бывала такой густой, что хотелось включить телевизор просто ради голоса.
Тихон это, кажется, чувствовал.
Именно в такие вечера он приходил, запрыгивал на диван рядом, клал голову ей на колени и начинал тихонько урчать. Не просил ничего — просто был. И этого почему-то хватало.
Но разговаривать по-настоящему он начал не сразу.
Первый раз это случилось через год после его появления в доме. Галина Степановна тогда сильно простудилась, лежала пластом с температурой и не могла встать. Пила таблетки, которые оставила заботливая соседка Люда, и дремала. Тихон весь день сидел рядом — то у ног, то у плеча, и никуда не уходил, хотя обычно гулял по квартире по своим делам.
К вечеру ей стало совсем плохо. Она открыла глаза, и первое, что увидела — Тихон сидит прямо перед её лицом и смотрит так внимательно, как смотрят врачи, когда не хотят пугать, но беспокоятся.
— Ав-вр, — сказал он. Негромко, почти шёпотом.
— Что? — она даже удивилась.
— Ав-вр-р, — повторил он и лапой тронул её руку. Осторожно, без когтей.
Она лежала и думала: надо же, будто спрашивает. Будто говорит — ты как там, живая? Что-то тёплое поднялось у неё в груди, и она, чувствуя себя немного глупо, ответила:
— Живая, Тиша. Живая. Просто нехорошо мне.
Он покивал головой — или ей показалось, что покивал — и улёгся рядом, прижавшись к её боку. Всю ночь не уходил. Утром температура спала.
С тех пор она перестала считать его разговоры выдумкой.
Подруга её, Нина Васильевна, жила через площадку. Женщина была практичная, в сентиментальности не замеченная, и когда Галина Степановна однажды за чаем обмолвилась, что Тихон с ней разговаривает, посмотрела поверх очков с нескрываемым скептицизмом.
— Галь, ну ты скажешь тоже. Он мяукает, а ты додумываешь.
— Нина, он не просто мяукает. Он отвечает. Понимаешь — именно отвечает. Я скажу что-то, он скажет что-то в ответ.
— Это называется условный рефлекс, — Нина Васильевна назидательно подняла палец. — Ты с ним говоришь, он слышит твой голос и голос подаёт. Никакой мистики.
— Пусть рефлекс, — согласилась Галина Степановна. — Только вот когда Витя умер и я три дня не могла слова сказать никому — он сидел рядом и сам со мной разговаривал. Я молчала, а он говорил. Не замолкал почти. Ты мне это каким рефлексом объяснишь?
Нина Васильевна пожевала губами и промолчала. Возразить было нечего.
Смерть Виктора Тихон, кажется, почувствовал раньше всех. Накануне он весь день ходил за хозяйкой по пятам и не отпускал ни на шаг. Сел у двери в комнату, где лежал Виктор, и просидел там несколько часов, хотя обычно в спальню к больному не лез — видно, понимал, что тот не любит, когда мешают. А в ту ночь вдруг пришёл к Галине Степановне, потрогал лапой плечо и сказал что-то длинное — не мяукнул, а именно сказал, протяжно и тихо, как будто предупреждал.
Она тогда не поняла. Встала, проверила мужа — тот спал. Успокоилась, легла. А под утро Виктора не стало.
Потом, вспоминая, она думала: а ведь Тиша знал. Говорил мне. Просто я не умела слушать.
Дочь Ирочка приехала на похороны и пробыла неделю. Тихона она боялась с детства — не то чтобы панически, просто держалась на расстоянии. Кот отвечал ей взаимной прохладой. Но в тот приезд что-то изменилось. На третий день Ирочка сидела на кухне и тихо плакала, думая, что мама спит. Тихон вошёл, запрыгнул на соседний стул и уставился на неё. Ирочка покосилась на него и сказала сквозь слёзы:
— Ну чего смотришь?
— Мрр, — ответил Тихон почти мягко.
— Тяжело мне, — сказала Ирочка, уже не чувствуя себя глупо. — Папы нет, мама одна тут, а я далеко.
— Мурр-вр, — сказал кот.
Ирочка посмотрела на него долго, потом вытерла слёзы и тихо засмеялась.
— Ты прав, наверное, — сказала она непонятно чему. — Ладно.
Галина Степановна это подслушала случайно, стоя в коридоре. И решила не выходить — пусть поговорят.
Соседка Люда, молодая ещё женщина лет сорока, как-то пришла за солью и осталась на полчаса. У неё были неприятности на работе — что-то там с начальницей вышло, и Люда никак не могла успокоиться, говорила сбивчиво, перескакивала. Тихон пришёл в комнату, запрыгнул Люде на колени без приглашения — хотя к чужим так не лез никогда — и принялся урчать.
— Ой, — опешила Люда.
— Не бойся, он тебя жалеет, — сказала Галина Степановна.
— Кот — жалеет?
— А ты думаешь, они не умеют?
Люда погладила Тихона неловко, он не ушёл. И как-то само собой получилось, что она выговорилась до конца, успокоилась и ушла домой с совершенно другим лицом. Уже в дверях обернулась:
— Галина Степановна, а он правда как будто слушает.
— Правда, — согласилась та. — Он давно слушает лучше многих людей.
Почему они это делают — разговаривают, откликаются, приходят именно тогда, когда нужно — Галина Степановна думала не раз. Объяснения соседки Нины про условные рефлексы казались ей слишком скучными и мало что объясняли. Рефлекс — это когда без смысла, механически. А тут был смысл, она чувствовала это каждый раз.
Племянник её, студент, приезжавший погостить на каникулах, говорил умно: мол, кошки за тысячи лет жизни рядом с людьми научились распознавать интонации, мимику, позу, дыхание. Они считывают состояние человека точнее любого прибора и реагируют. Голос подают не просто так, а именно тогда, когда чувствуют, что человеку нужен отклик. Эволюция, говорил племянник, ничего мистического.
— Пусть эволюция, — сказала Галина Степановна. — Только ты мне объясни, откуда он знает, что именно сейчас мне нужен отклик, а не пять минут назад и не через час?
Племянник почесал затылок и ответил, что это действительно интересный вопрос.
Тихону шёл уже девятый год, и он немного располнел, стал степеннее. Уже не носился по ночам, как в молодости, не гонял по квартире воображаемых мышей. Зато разговаривал больше. Галина Степановна давно перестала этому удивляться и отвечала ему совершенно спокойно, как отвечают старому другу.
— Тихон, ты куда?
— Вр-р.
— Ну иди, иди. Только на скатерть не ложись, я только постирала.
Или по утрам:
— Тиша, завтра к Нине иду, пирог несу. Что испечь, как думаешь?
— Мав.
— С яблоками? Ну, может быть. Хотя она больше с капустой любит.
— Фрр.
— Фрр, говоришь. Ну ладно, с капустой так с капустой.
Нина Васильевна, заставшая однажды этот разговор, хмыкнула, но промолчала. А потом призналась, что сама недавно купила котёнка — маленькую рыжую девочку по имени Апельсинка — и разговаривает с ней постоянно. Галина Степановна не стала торжествовать, только улыбнулась.
Ирочка звонила в воскресенье вечером, как обычно.
— Мам, как ты там?
— Хорошо, доченька. Тихон вот сегодня с утра что-то разговорчивый был, не давал покоя.
— И о чём говорил? — спросила Ирочка, и Галина Степановна заметила, что дочь спросила без иронии, совершенно серьёзно.
— Да кто его знает. Я так поняла, что погода его не устраивает. Всё на форточку смотрел и возмущался.
— Это у него наследственное, — засмеялась Ирочка. — Папа тоже всегда на погоду жаловался.
Они немного помолчали — хорошо, без грусти.
— Мам, ты его береги.
— Берегу. И он меня бережёт.
Позже, уже перед сном, Галина Степановна сидела у окна. На улице мела позёмка, фонари светили в молочном тумане. Тихон пришёл, запрыгнул на подоконник рядом, посмотрел на метель, потом на неё.
— Мурр-ав, — сказал он тихо и очень внятно.
— И я тебя, — ответила она.
За окном мело. В квартире было тепло. И совсем не тихо.