Всё о животных!

Старый свитер лежал на диване уже третий день. Валентина никак не могла заставить себя убрать его в шкаф. Просто сидела рядом и гладила рукой потёртую шерсть. Соседка Люда заходила утром, покачала головой: — Валь, ну сколько можно. Уже две недели прошло. Надо как-то жить дальше. — Я живу, — коротко ответила Валентина, не поднимая глаз. Люда вздохнула, поставила на стол кастрюльку с супом и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Она была хорошей соседкой. Понимала, когда надо молчать. Валентина снова провела ладонью по свитеру...

Скорую вызвала соседка — баба Люда с третьего этажа. Она несла мусор и почувствовала запах. Такой запах она знала. Муж у неё тоже пил, пока не схоронила. Дверь взломали. Андрей лежал на кухне, между холодильником и батареей, и почти не дышал. Говорят, если бы ещё час — не откачали бы. Он об этом не помнил. Помнил только белый потолок и чей-то голос где-то сбоку: — Давление восстанавливается. Слышишь меня? Как тебя зовут? Андрей открыл рот. Получилось что-то невнятное. — Ладно, молчи пока. Молчи...

Мы жили в обычной пятиэтажке на тихой улице, где все друг друга знали если не по имени, то хотя бы в лицо. Соседи здоровались у подъезда, иногда занимали соль или сахар, иногда жаловались на погоду. Жизнь текла размеренно и предсказуемо. До того самого дня, когда в нашем доме появилась Антонина Петровна. Она въехала в квартиру на третьем этаже в начале осени. Я как раз возвращалась с работы и столкнулась с ней прямо у лифта. Маленькая, сухонькая, в тёмном пальто старого фасона. На вид — лет восемьдесят, не меньше...

Геннадий Михайлович услышал царапанье в дверь около полуночи. Сначала решил, что ветер. Октябрь в этом году выдался беспокойным — то дождь, то снег, то снова дождь. Он лежал на диване, смотрел какую-то передачу про рыбалку и уже почти задремал, когда царапанье повторилось. Настойчивее. — Ну что ж такое, — проворчал он и поднялся. За дверью никого не было. Только лужа на крыльце и темнота. Он уже собрался закрыть дверь, когда что-то мокрое и тёплое ткнулось ему в ногу. Геннадий Михайлович опустил глаза...

Надежда Ивановна возвращалась с рынка в субботу утром, когда было ещё не жарко и народу на улице немного. Несла две тяжёлые сумки, останавливалась передохнуть, и именно поэтому увидела его — иначе прошла бы мимо не заметив. Котёнок сидел прямо на бордюре у дороги. Маленький, рыжий, с белым пятном на груди, и смотрел на проезжающие машины так спокойно, будто вышел подышать воздухом и никуда не торопился. Только когда мимо прогрохотал грузовик, он вздрогнул и попятился — и вот тут стало понятно, что он не просто гуляет...

Заявление на развод лежало на кухонном столе уже третий день. Никто его не убирал. Ни Света, ни Андрей. Они ходили мимо него — за чаем, за хлебом, к холодильнику — и каждый раз не смотрели в ту сторону. Как будто его не было. Как будто, пока бумага не подписана, ещё ничего не случилось. Но всё уже случилось. И оба это понимали. Поженились они рано, в двадцать два года, по большой любви — как тогда казалось. Первые годы были хорошими. Потом родился Димка, стало тяжелее, но всё равно держались. А потом как-то незаметно, без громких ссор и измен, просто начали уставать друг от друга...

Надежда Тихоновна заметила его в начале октября, когда листья на тополях во дворе больницы уже пожелтели, но ещё держались, и по утрам пахло сыростью и палёной листвой от соседних огородов. Она работала санитаркой в хирургическом отделении городской больницы уже девятнадцать лет и повидала всякого. Плакавших родственников у дверей реанимации, и тех, кто уходил, не дождавшись, и тех, кто дежурил сутками, не отходя от порога. Но этот был другой. Мужчина появлялся каждое утро, примерно в половине десятого...

Антонина Ивановна узнала о гибели кота от соседки. Та позвонила в дверь в пятницу вечером, стояла на пороге с виноватым лицом и говорила, не поднимая глаз: — Тоня, ты только не пугайся. Я видела твоего Рыжика во дворе. Его машина задела. Он лежал у бордюра, я думала — всё. Потом дворник пришёл, они его куда-то унесли. Я не знаю куда. Прости, что говорю. Антонина Ивановна молча смотрела на неё. Потом кивнула. Закрыла дверь. Села на табуретку в прихожей прямо в пальто и просидела так минут двадцать, глядя в стену...

Надежда Тихоновна не верила ни в какие чудеса. Никогда не верила — ни в молодости, ни тем более в свои шестьдесят два года, когда жизнь уже достаточно потрепала, чтобы иллюзий не оставалось. Она была человеком практичным, земным, из тех, кто говорит «не выдумывай» и «всему есть объяснение». Работала всю жизнь бухгалтером, любила точные цифры и не любила разговоры про знаки, совпадения и прочую, как она выражалась, ерунду. Поэтому то, что случилось с ней осенью, она до сих пор не может ни объяснить, ни забыть...

Мы с Тоней переехали в тот дом в начале сентября, когда клёны во дворе только начинали желтеть по краям и воздух ещё пах летом, но уже с лёгкой примесью чего-то острого, осеннего. Дом был старый, двухэтажный, из тех, что строили сразу после войны — основательно, без украшений, но крепко. Квартиру нам досталась на втором этаже, с окнами во двор, и мы были рады: тихо, зелено, соседи, судя по первым дням, попались приличные. Кошка появилась на третий день. Я вышла утром за хлебом, спустилась по лестнице, и прямо у входной двери в подъезд сидела кошка...

Мы никогда не собирались заводить собаку. Это я хочу сказать сразу, чтобы было понятно: всё произошло само собой, без нашего участия, как будто кто-то наверху решил за нас и просто поставил перед фактом. Муж мой, Сергей, всю жизнь говорил, что собака в квартире — это шерсть на диване, запах в прихожей и испорченный отпуск. Я особо не возражала, у меня была своя причина не спешить: дочка Настя росла болезненной, часто простужалась, и врач в своё время предупреждала, что аллергия у ребёнка может развиться на что угодно...

Борька был псом не злым, но серьёзным. Это все во дворе знали. Немецкая овчарка, крупная, темно-рыжая с чёрной спиной, он жил у Николая Фёдоровича — мужчины лет шестидесяти, бывшего военного, немногословного и прямого, как линейка. Николай Фёдорович держал пса в вольере в частном доме на краю небольшого районного городка, выгуливал сам, дважды в день, и никому не позволял ни кормить Борьку, ни трепать его по загривку. — Служебная собака, — коротко объяснял он соседям, когда те тянулись погладить...