Уже и не вспомнит никто, почему его так прозвали?
Ёлик и Ёлик, делов - то, может родители так звали парнишку, может сам себя так в детстве называл, но все звали его только так и никак иначе.
Даже на работе, звали Ёлика так.
Работал он...ну, как работал, числился в бригаде мужиков - разнорабочих, без дела те не сидели, всегда в колхозе работа найдётся.
Денник загородить, крышу починить, овец в креозоте искупать, телят взвесить, да мало ли...
Был Ёлик, росточка невысокого, щуплый, а уж как любил языком болтать, то никому не удавалось его переплюнуть.
Бывало, на разнарядке, скажет бригадир, мол, иди Ёлик, с мужиками, там надо крышу на овчарне подлатать.
Ёлик кивает и улыбается, мужики же, как один заявляют, что с ним работать не пойдут.
-Как так? Вы чего? - спрашивает бригадир, а будто сам не знает.
-Вон, Михалыч, к бабам его отправь, они нонче кошары белят, чего им баки таскать, да за водой бегать, пушшай Ёлик им помогает, - говорит пожилой уже, но всё с мужиками работающий, Митрий Палыч.
Палыч давно на пенсии, но дома скучно, вот и ходит на работу, говорит всем, что Нюрка, жена его, вроде бы как шубу нутриевую захотела, вот и погнала его, старого на работу.
-Так, а что, Палыч, налови вон полёвок, да сшей ей шубу, - хохочут мужики.
-Та ну тебя, это сколько же мышиного царства извести придётся, Нюра -то у меня, баба справная.
Ей только на один рукав со всех полей мышей придётся собрать, а ещё же манжету надо.
Хохочут мужики, хохочет бригадир, вместе с ними и попискивает Ёлик, хохочет, заливается, слёзы вытирает.
-Митрий Палыч, - спрашивает Ёлик, - а то правда, что люди говорят, будто ты тёщу свою, так боялся, что после по хо рон, плитой её завалил, чтобы не вылезла...
Под общий кураж, слова Ёлика пришли как раз кстати, все начали хохотать и вспоминать курьёзные случаи из жизни и взаимодействия со старшими родственниками.
Между делом перекинулись на Ёлика, спрашивая у него, когда же он осчастливит свою матушку, Пелагею Кондратьевну и приведёт к ней невестку...на растерзание.
Все знали крутой характер Ёликовой матери, знали и как старшие сыновья, метались от матери к жёнам, стараясь угодить и там, и там.
Знали, как ругается с ней зять, Володька Ермолаев, как даже дрались они.
Была мать у Ёлика дородная, статная баба, а отец пониже росточком, но тоже кряжистый мужик, даже незаметно, что поменьше её, вместе очень гармонично смотрелись.
Старшие то ребята большие, крупные и дочь тоже не маленькая, а вот Ёлик…
Оттого видно и Ёликом звали, потому мал, как сверчок запечный.
-А я своей помню, Господи, прости, - рассказывает тоже пожилой уже мужчина, дед Кондрат, дедушка не работает, а приходит, по старой памяти поболтать, - я своей Глафире, так тёшшу звали, Глафира Яковлевна, ой…помню по молодости, кхе- кхе…
Язва она была, ну молодость -то у нас с моей Акулькой была, а у ей-то всяко разно старость, она и Акульку на пятом десятке принесла, уж внуки были у ей.
Вооот…
А мы осенью поженились, ну всё как -то не досуг было это…ну то самое…Ну, как не досуг…Акулина моя упёрлась, мол родителев не брошу, ну.
Тут мамка ещё моя, мы -то победнее были, да что там…беднота в общем, у моих-то, как горох их было насыпано, дитёв -то, тятька видать, охочий до того дела был, эт он работать не хотел, а остальное то, что, так он первый…
Ну, мамка мне, мол иди, Кондраша, дом справный, старики не вечные, а они всё Акульке оставят, то все уже знают, иди, сынок, потом хозяином станешь.
Пришлось мне, скрепя сердце, в примаки податься, шибко уж я свою Акулину любил.
Она зазноба моя, такая была, ууух, кровь с молоком, а плясунья, а певунья…Частушки из её сыпались, словно воробьи из зо пы, бабка моя так покойница говорила, эт похвальба у её такая была.
Вот и пошёл я, примаком значить.
Ох и почудила она, тёща моя, светлая ей память.
Мы, значить, спать ложимся, а она у кровати, да, прям натурально, а то и вовсе, посерёдке заляжет.
Весны еле как дождались, сбежали на сеновал, ну только я значит…за работу, а она тут как тут, пыхтит, лезет, подушку с одеялом, слышь, тянет с собой.
Ей и тесть говорил, ты чего, мол, с ума старая сбрендила, а она одно своё, буду с ими спать, штобы голубку не забидел этот леший.
И, ведь, понимаешь, какая штука? Она тёща моя, ведь любила меня, как ребёнка своего, а вот поди ж ты…
Тряслась над моей, ой, тряслась.
Вооот…
Довела меня однажды, а мы с тестем, пристрой стали делать, ну, сруб кладём, а Митька, сын старший, брат Акулинин, надыбал где -то, тюк стекловаты, вот мы знать, не мохом, как обычно, а стекловатой слышь, прокладывали, меж брёвен, всё тело и руки потом чесались, спасу нет.
Ну я и…
В общем, пошла она бельё в баню собирать, а я…прости, Господи…говорю же, молодой был, ну взял и немного так, кусочком стекловаты, потёр ей…
Ну не ей, а по исподнему.
И всё…
Ух, как она орала, как у ей всё там жгло и чесалось, ну…По полу каталась, моя вроде к матери, а ей мигаю, куды ты…И тихонько на сеновал знать пробрались, лестницу втащили, ну и…
У нас Стёпка родилси, после того сеновала.
А после того, как мы на покос сбёгли, двойнята родились, Мишка с Машкой…
Вот такая тёща у меня была…
Похохатывая, мужики идут работать, идёт с ними и Ёлик.
-А ты куда, - бригадир останавливает парня, - иди с бабами, кто им там поможет, давай, иди…
Так и приходится Ёлику идти с женщинами.
А те насмешницы те ещё.
Как только над Ёликом не подшучивают, а одна, востроглазая, ничего не говорит, а смехом заливается, словно колокольчик.
У Ёлика уши горят, а она хохочет.
Вечером пришёл на танцы, смотрит и она там, Тася зовут.
Ух, как девчонка танцует, платьице колоколом, туфельки белые, на крепких, загорелых ножках.
Парни смотрят, улыбаются, да Ваньку побаиваются, жениха её.
Ёлик вздохнул, покурить вышел на крыльцо, смотрит Вера Соломонова, домой собралась.
-Что ты Верочка, нагулялась уже?
-Да, завтра рано вставать, Ёлик, родители в район поедут, а мне за младшими, да за скотиной ухаживать.
-Может тоже домой пойти, - вслух размышляет Ёлик.
-Так пойдём, провожу тебя, - улыбается Вера, - всё одно в одну сторону.
Ёлик пошёл.
С тех пор, выйдет на крыльцо, углядит какая девушка одна домой бежать собирается и с ней идёт.
Так -то всем плевать…Ну идёт, да пусть идёт.
Да поползли по селу слухи чёрные…про девчат, вроде та покорилась Ёлику, да та…
Парни девок своих бросать начали, те понять ничего не могут, пришла очередь и Таси…
Плачет девушка, доказывает своему Ивану, ты что мол, нечто я тебя, на какого-то Ёлика променяю.
А тот, упёрся, как бык мол, не верю тебе и всё. Мне так за ручку только подержаться, а ему…Вон сколько позволила.
- Позволила?- ахнула девушка, - я? Ёлику позволила…Ах, ты…Вот значит ты какого мнения обо мне, ну Ванька, прощения будешь просить, в ногах валяться—не прощу…А тебе Ёлик, - сплюнула Тася под ноги парню, - всю жизнь…здоровья желать буду.
Ответишь ты когда-то, за язык твой поганый, Бог не Тимошка, видит немножко.
И, ушла Тася.
Ванька к Ёлику, давай пытать, мол опозорил девку. Придумал же всё.
А тот на своём стоит, нет, было…я мол, и жениться согласен.
Люди на селе странные, вот все понимали, ну не будет такая девушка, как Тася, имея в женихах Ивана, первого парня на селе, водиться с Ёликом, понимали, что врёт он, а…всё одно, из уст в уста, сплетню передавали, что сами уже верить начинали, вот как так можно?
Мать Ванькина прибежала домой, кричит, слюной брызжет, мол близко, чтобы этой позорницы рядом с тобой не было…
Ванька нюни распустил, сидит головой кивает.
Тася собралась и уехала из села, а Ёлик, так и продолжал порочить девчонок, пока не столкнулся однажды с парнем одним.
Любил тот сильно свою Татьяну, ну, как только шепоток пошёл, так он и прижал хорошенько того Ёлика, и тряханул, тот и признался.
Парнишка приволок его к клубу и при всех велел признание делать, как порочил девушек.
Стоит Ёлик, с разбитой губой, ноет, прощение просит.
А утром, паренька того забрали, мать Ёлика такое подняла, такое учинила.
Но парнишку вернули домой, решили товарищеским судом судить.
Да тут все девушки опороченные Ёликом, встали на защиту парня и собрали подписи, чтобы болтуна того тоже суд товарищеский судил, мать его выла, на землю падала, волосы на себе рвала.
Но, её никто не слушал, так и порешили, раз того парнишку судить, то и Ёлика тоже.
Даже Тася приезжала, Ванька к ней, а она и не смотрит на него.
-Прости, Тася прости…это всё он, всё Ёлик.
-Ёлик ли? А если бы не Ёлик, то ещё кто сболтнул, нет, Ваня, я даже этому трепуну благодарна. Если бы не он, не выявилось бы нутро твоё…
Ой, там было что…Ванька с верёвкой по двору бегал, мол, жить без Насти не буду, вилами заколоть того Ёлика хотел.
Мать всё попрятала, бегала к Ёликовой матери, высказывала, что ежели чего, голыми руками, мол, придушит…
Мать Ёликовская, прятала того в погребе.
Ванькина родительница и к Настиным бегала, в ноги падала, да Настя уже уехала.
А вскоре замуж вышла, за парня хорошего рабочего, надёжного.
Мать Ванькина долго проклинала Настю, виня её во всех грехах. Ванька же пить начал, потом вроде обженился…
А Ёлик, Ёлик долго на люди не показывался, а потом ничего опять начал на работу ходить.
Все уже и позабыли, сколько жизней порушил тот Ёлик.
Мать всё же оженила его, из соседней деревни невесту ему нашла она, жена -то Ёликова, вроде малость блаженной была.
Здоровая такая, крупная, что медведь, под стать свекрови своей.
Ничего, откормила всё – таки своего, стал он колобком кататься, а ревновала…это же жуть, к каждому столбу.
А ему, Ёлику-то, нравилось.
Хотя почему нравилось, нравится до сей поры, старые уже, а всё одно…Ревнует.
Детей у них не было, не случилось.
Ёлик говорит, что это проклятие Тасино, мол она прокляла.
Жена его Тасю ненавидит и считает её бывшей Ёлика.
Да Тасе плевать…
Иван долго страдал по девушке, хоть уже и женат был…Да и сейчас, нет, нет, глянет украдкой и вздохнёт. Вроде и жизнь прожита, и жена хорошая у Ваньки, и дети с внуками, ан нет, что-то, как защемит…
Ёлика всю жизнь ненавидит, все уже позабыли давно, отчего ненависть такая у Ваньки к Ёлику, а эти двое помнят…
Доброе утро, мои хорошие.
Обнимаю вас.
Шлю лучики своего добра и позитива.
Всегда ваша
Мавридика д.