Я смотрела на мужа и думала: когда он успел стать таким чужим?
— Лен, ну пойми, ей правда некуда идти, — повторял Олег в третий раз за вечер. — Она моя мама. Единственная.
Его единственная мама сидела в нашей гостиной уже две недели. На диване, который мы купили в кредит год назад. Диван был серый, велюровый, я мечтала о нём три месяца. Теперь на подлокотнике красовалось жирное пятно от её крема для рук.
— Олег, мы это уже обсуждали, — я старалась говорить тихо, хотя всё внутри кипело. — Временно — это неделя. Максимум две. Сейчас месяц.
— Две недели, — поправил он.
— Ты забыл про ту неделю в августе?
Он отвёл взгляд. Значит, не забыл.
Галина Петровна появилась у нас в августе с одной сумкой и словами «на пару дней, пока не разберусь». Разбиралась она ровно семь дней, за которые успела переставить всю мебель на кухне, потому что «так удобнее», и научить меня, как правильно гладить мужу рубашки. На восьмой день я купила ей билет на автобус до её города и проводила до вокзала лично.
— Тогда было по-другому, — пробормотал Олег. — Сейчас она действительно осталась без жилья.
Без жилья. Красивые слова. За ними скрывалась простая история: Галина Петровна продала свою однушку, чтобы купить трёшку с каким-то мужчиной. Мужчина оказался предприимчивым — квартиру оформили на него, а через месяц он попросил её освободить помещение. Теперь деньги пропали, квартиры нет, а мужчина не отвечает на звонки.
— Она сама выбрала этого... как его, Вячеслава, — я взяла со стола чашку, которую Галина Петровна оставила немытой. Опять. — Мы её предупреждали. Ты предупреждал.
— Мам, ну что ты... — донеслось из гостиной. Галина Петровна не спала, конечно. Она всегда не спала, когда мы разговаривали.
Олег сжал губы.
— Она моя мать. Я не могу выставить её на улицу.
— Никто не говорит про улицу, — я поставила чашку в раковину слишком резко, вода брызнула на столешницу. — Есть социальные центры. Есть съёмное жильё. Она получает пенсию.
— Четырнадцать тысяч, Лена. Четырнадцать.
— И мою зарплату ты тоже знаешь. Тридцать две. Из них двадцать уходит на ипотеку, коммуналку и твою машину. Остаётся двенадцать на еду, одежду и всё остальное. На двоих, Олег. На двоих это было впритык.
Он молчал. В квартире пахло жареным луком — Галина Петровна готовила ужин. Без спроса, как всегда. Использовала мои продукты, мою сковородку, мою соль. А потом удивлялась, почему я не ем.
— Она может поискать работу, — я вытерла руки о полотенце. — Ей пятьдесят восемь, не восемьдесят. Есть вакансии консьержек, уборщиц, продавцов.
— Ты хочешь, чтобы моя мама мыла полы? — в голосе Олега появились металлические нотки.
— Я хочу, чтобы твоя мама не жила за мой счёт.
Он шагнул ко мне, и я увидела в его глазах что-то новое. Обиду. Злость. Может, даже ненависть.
— За твой счёт? — переспросил он тихо. — А кто платил за твоё обучение на курсах? Кто покупал тебе ноутбук, когда твой сломался?
— Это было четыре года назад, — я почувствовала, как холодеет спина. — И я отдала. Всё. До копейки.
— Копейки, — усмехнулся он. — Ты отдала копейки. А я отдал тебе всего себя.
Я не знала, что ответить. Может, потому что он был прав. Или потому что я вдруг поняла: он считал. Все эти годы он считал, сколько вложил в меня, и ждал момента, когда сможет предъявить счёт.
Галина Петровна появилась в дверях. На ней был мой халат — розовый, махровый, тот самый, что Олег подарил мне на прошлый Новый год.
— Деточка, — обратилась она ко мне, и в этом «деточка» было столько яда, что можно было травить крыс. — Я понимаю, тебе тяжело. Но я же не навсегда. Месяца три-четыре, пока не найду что-то подходящее.
Три-четыре месяца. Я посмотрела на Олега. Он смотрел в пол.
— Нет, — сказала я.
— Что «нет»? — Галина Петровна приблизилась. Пахло её духами — приторными, густыми, они въелись уже во все наши полотенца.
— Нет, Галина Петровна. Вы не останетесь на три месяца. Вы найдёте съёмное жильё. Или комнату. Или место в общежитии. Но жить здесь на мои деньги вы не будете.
— На твои деньги? — она посмотрела на сына. — Олег, ты слышишь, как она со мной разговаривает?
— Лен, успокойся, — пробормотал он.
— Я спокойна. Я просто объясняю правила. Это моя квартира. Половина моя, если точно. И я не согласна содержать постороннего человека.
— Постороннего? — голос Галины Петровны взлетел вверх. — Я родила твоего мужа! Я его вырастила! Одна, между прочим, без всякой помощи!
— И это ваш выбор, — я взяла со стола ключи. — Как и выбор продать квартиру незнакомому мужику. Ваши выборы — ваши последствия.
— Куда ты? — Олег схватил меня за руку.
— К Маше. Переночую у неё.
— Лена, не надо...
— Не дави на жалость! — оборвала я его. — Твоя мать мне чужая, и содержать её со своей зарплаты я не буду.
Я ушла, хлопнув дверью. В подъезде было холодно, пахло сыростью и кошками. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Руки дрожали.
Телефон завибрировал через двадцать минут. Олег писал: «Ну и что мне теперь делать?»
Я смотрела на экран и думала о том, как много в этой фразе. Он не спрашивал, где я, всё ли со мной в порядке. Он спрашивал, что делать ему. С его проблемой. С его матерью.
«Решать», — написала я и выключила телефон.
Маша открыла дверь в пижаме, с чашкой чая в руке.
— Случилось? — спросила она.
— Случилось, — кивнула я и впервые за две недели почувствовала, что могу дышать.
Утром я вернулась домой. Галины Петровны не было — Олег отвёз её к своей тёте в соседний район. Временно, сказал он. Пока не найдут вариант.
Мы не обсуждали мою фразу про «чужую». Не обсуждали его слова про «копейки». Мы вообще почти не разговаривали. Он уходил на работу раньше, возвращался позже. Я стирала свой халат три раза, пока не выветрился запах чужих духов.
Через месяц Галина Петровна нашла комнату в коммуналке. Олег помог ей с переездом и первым взносом. Из наших общих денег, но я не стала спорить. Пусть будет его подарок матери. Последний.
Мы с Олегом всё ещё вместе. Но серый велюровый диван теперь стоит у стены по-другому, и я до сих пор вижу на подлокотнике едва заметное пятно. Иногда, когда муж задерживается на работе, я сижу на этом диване и думаю: а осталось ли что-то от нас, кроме ипотеки и привычки?
Ответа у меня пока нет.