Она пошла по найденному в земле кабелю в сторону леса, к старому дубу...
Свет был повсюду. Он лился отовсюду и из ниоткуда, обволакивал, грел, пульсировал каким-то ровным, спокойным ритмом. Нина Петровна стояла, зажмурившись, и чувствовала, как этот свет проникает сквозь веки, сквозь кожу, сквозь самую глубину, где живёт страх. Она стояла так, наверное, минуту. А может, час. В этом месте время текло иначе — она чувствовала это каждой клеткой. Казалось, прошла вечность, но, может быть, только мгновение. Она перестала понимать, где верх, где низ, где начало, где конец.
Когда она открыла глаза, перед ней был коридор. Длинный, прямой, с высоким потолком, который терялся где-то в вышине. Стены были металлическими, гладкими, с какими-то швами, как у самолёта. Или у космического корабля. Она видела такие в кино, когда показывали запуск ракет. Пол был тёплым, слегка вибрировал, и от этой вибрации по ногам разливалась приятная тяжесть. Но вместе с тяжестью пришёл и страх — тот самый, который она знала с войны, когда земля дрожала от взрывов, когда она бежала с сыном на руках, когда пряталась в кювете от бомбёжки.
— Господи, — прошептала она. — Где я?
Коридор уходил вперёд, в ту же светящуюся дымку, что была за дверью. И там, в глубине, она видела ещё коридоры. Они расходились в стороны, сворачивали, уходили вверх и вниз. Как муравейник. Как подземный город, о котором она читала в книгах, когда работала в библиотеке. И оттуда доносились звуки — низкое, ровное гудение, похожее на работу большого двигателя. И ещё что-то — щелчки, шорохи, как будто тысячи механизмов работали в унисон, каждый своё, а вместе — одну большую, непонятную ей работу. Иногда гудение меняло тон, становилось выше, потом снова опускалось, и тогда казалось, что само пространство дышит.
Нина Петровна сделала шаг вперёд. Потом ещё. Пол чуть вибрировал под её ногами, стены как будто живые, дышали. Она протянула руку, коснулась металла. Он был тёплым, как дверь. Живым. И под её пальцами словно пробежала волна — оттуда, из глубины, к ней и обратно. Как будто это место почувствовало её и отозвалось. Как будто оно ждало её. Всё это время. Все эти годы. С войны, может быть, или ещё раньше.
— Есть тут кто? — спросила она тихо. Голос прозвучал глухо, как в пустом зале.
Никто не ответил. Только гудение стало чуть громче, ровнее. А потом — тише. Как будто прислушалось.
Она пошла дальше. Коридор расширялся, потом снова сужался. Где-то слева она увидела ещё один проход, уходящий в темноту. Справа — другой, светящийся голубоватым светом, который пульсировал в такт её сердцу. Впереди — третий, из которого доносился запах озона, как после грозы, и ещё какой-то другой, незнакомый, металлический и сладковатый одновременно. Она остановилась. Куда идти? И надо ли идти вообще? Может, лучше вернуться, пока не поздно? Но дверь закрылась, и вернуться было нельзя.
— Нина, — сказала она себе. — Ты чего? Ты в дупло залезла. Ты провод нашла. Ты дверь открыла. А теперь стоишь, как дура. Или иди, или возвращайся. Нечего стоять. Не впервой тебе, Нина. Войну прошла, голод прошла, эвакуацию прошла, завод, где по шестнадцать часов у станка стояла, — всё прошла. И это пройдёшь.
Она сделала ещё шаг. И в этот момент позади раздался гулкий, тяжёлый звук. Металлический, протяжный, как гудок паровоза. Она обернулась и увидела, как дверь, через которую она вошла, медленно, бесшумно закрывается.
— Нет! — крикнула она и бросилась назад.
Но дверь уже захлопнулась. Гладкая металлическая поверхность, без ручки, без щели, без намёка на то, что здесь когда-то был проход. Нина Петровна налетела на неё, заколотила кулаками, закричала:
— Открой! Открой, слышишь! Господи, помоги! Пресвятая Богородица, заступница наша, спаси и сохрани!
Металл не дрогнул. Он был тёплым, как и всё здесь, но глухим, мёртвым. Она колотила, пока не заболели руки. Потом прислонилась лбом к холодной поверхности и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело, и к этому звону примешивалось ровное гудение коридора.
— Господи, — прошептала она. — Господи, что же я наделала? Зачем я сюда полезла? Зачем?
Она вспомнила, как в войну, в сорок втором, они с подругой Зоей забрались в старый бункер под станцией. Тоже было темно, холодно и пахло металлом. Тогда они испугались, выскочили, а Зоя потом смеялась: «Нинка, ты трусиха. Испугалась собственной тени». А Зоя потом на фронт ушла, связисткой. И не вернулась. Под Сталинградом. Похоронка пришла в сорок третьем, в самый холод, когда она, Нина, только получила письмо от Вити — треугольничек, сложенный особым образом. Она тогда плакала всю ночь. И за Зою, и за Витю, который был где-то там, на передовой, и за себя, которая осталась одна с маленьким сыном на руках, без мужа, без матери, без дома.
А теперь вот она, Нина, опять в бункере. Только теперь это не бункер. Или бункер? А вдруг — военный? А вдруг там, внутри, ракеты? Ядерные? Она в кино видела, как американцы показывали эти ракеты, огромные, в шахтах. А у нас разве нет? Есть. Вон по радио передавали, какие у нас ракеты мощные, что Америка дрожит. И товарищ Брежнев говорил на съезде, что СССР никому не позволит нарушить мир. А если она сейчас сюда залезла, а её КГБ найдёт? Арестуют? Посадят?
Витя потом что скажет?
«Нина, я же тебе говорил, не лезь куда не надо. Сидела бы на даче, огурцы поливала». А она не послушалась. Полезла.
Она оторвалась от двери, огляделась. Коридор тянулся в обе стороны, и нигде не было видно ни ручки, ни кнопки, ни чего-нибудь, что могло бы открыть эту проклятую дверь. Только гладкий металл, тёплый и живой, но глухой к её мольбам.
— Надо искать, — сказала она себе. — Не стоять же тут. Надо искать, как выйти. Сидеть и плакать — не выход. Войну прошла — и это пройдёшь.
Она пошла вдоль стены, ощупывая каждый шов, каждую неровность. Металл был гладким, как стекло, и таким же холодным. Но местами он становился теплее — там, где, наверное, что-то работало за ним. Она шла медленно, боясь пропустить хоть что-то. Коридор уходил вперёд, сворачивал, снова расширялся. И везде были другие коридоры, другие проходы, другие двери — маленькие, большие, круглые, квадратные. За некоторыми она слышала звуки: щелчки, шорохи, низкое гудение. За другими — тишина. Такая густая, что казалось, она давит на уши.
— Нина, ты чего? — говорила она себе. — Ты не в бункере. Ты в дупле. В дупле, понимаешь? Дупло — оно и есть дупло. Просто большое. Просто с дверями. А звуки — это ветер. Или ещё что. Ничего страшного. Сейчас найдёшь выход и уйдёшь. И никому не расскажешь. И Витьке не расскажешь. Засмеёт ещё. Скажет: «Нина, ты на солнце перегрелась. Старая уже, вот и мерещится всякое». А ты не старая. Ты ещё ого-го. Ты вон в прошлом году картошки сколько накопала — все соседи завидовали. А может газ какой-то в дупле, галлюциногенный... Или уснула и это сон, чего его бояться.
Она почти поверила в это. Почти успокоилась. Но в этот момент из глубины коридора донёсся новый звук. Не похожий на гудение и щелчки. Это был голос. Человеческий. Тихий, далёкий, но отчётливый. Он говорил на незнакомом языке, но что-то в нём было знакомое, почти родное. Как в том сне, который ей снился в детстве, когда мама была жива и они жили в деревне, до войны. Там тоже были голоса — из печки, из колодца, из-за реки. Ей тогда казалось, что всё вокруг говорит. И деревья, и трава, и вода. А теперь вот — голос из металлической двери. Из дупла. Из земли. Из самого времени.
— Ау! — крикнула Нина Петровна. — Есть тут кто? Отзовитесь, люди добрые!
Голос замолк. Тишина стала такой густой, что заложило уши. А потом — шаги. Медленные, тяжёлые, приближающиеся. Кто-то шёл по коридору, и этот кто-то был большим. Или не большим, а просто тяжёлым. Шаги отдавались в металле, в стенах, в полу, и этот звук шёл сквозь неё, сквозь её тело, сквозь страх, который снова поднялся из глубины, из того самого места, где она прятала его с сорок первого.
Нина Петровна попятилась. Спиной наткнулась на стену, прижалась к ней. Шаги приближались. Она видела, как в конце коридора появляется свет — не тот ровный, голубоватый, что был везде, а жёлтый, тёплый, как от лампы, как от печки, как от костра в лесу. И в этом свете — силуэт. Человеческий. Только очень высокий. Или ей показалось от страха?
— Господи, — прошептала она. — Господи, спаси и сохрани. Пресвятая Богородица, заступница наша, помилуй меня, грешную. Нина, держись. Не падай. Ты всё прошла. И это пройдёшь.
Силуэт приблизился. Она уже различала очертания — плечи, голову, руки. Он был огромный. Выше любого человека, которого она видела в жизни. Выше Вити. Выше тех мужиков, что работали на заводе. Выше солдат, которых она провожала на фронт. И вдруг свет погас. Шаги остановились. Тишина стала абсолютной, вакуумной. Нина Петровна зажмурилась, вжалась в стену, затаила дыхание. И в этот момент услышала совсем рядом — щелчок, шорох, и дверь, та самая, через которую она вошла, открылась.
Она не помнила, как выбежала. Не помнила, как летела по туннелю, как карабкалась вверх, как вывалилась из дупла на мягкую лесную подстилку, пахнущую хвоей и прелыми листьями. Она помнила только, что бежала. Бежала через лес, спотыкаясь о корни, задевая ветками лицо, не чувствуя ни царапин, ни усталости. Бежала через поле, где только что колосилась рожь, а теперь — уже не видела ничего, кроме дороги к дому. Бежала через забор, перепрыгивая его, как в молодости, когда они с Витей только начинали строить дачу. Бежала к своему участку. Бежала так, как не бегала с войны. Всё думала: сейчас упаду, сейчас сердце не выдержит. Но сердце держало. Ноги держали. Страх держал.
Она влетела на участок, упала на траву у яблони и долго лежала, глядя в небо. Синее, чистое, с облаками, которые плыли медленно, как всегда. И солнце светило. И трава пахла. И где-то за забором возилась Клава. Всё было, как всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто она не была там, в том свете, в том коридоре, где время течёт иначе.
— Нина! — услышала она голос соседки. — А ты где? Я тебя обыскалась!
— Здесь я, — ответила Нина Петровна, не вставая. — Здесь.
— А чего лежишь? Устала? — голос Клавдии Ивановны был обеспокоенным, она подошла к забору, заглянула в щель. — Ты бледная какая-то, Нина. Как белая стена. Не заболела? Говорят, грипп ходит, может, подхватила?
— Устала, Клава. Ох, как устала. Прилегла отдохнуть.
— А я тебе пирожков принесла, — сказала соседка. — С яблоками. Свеженькие, только из печи. У меня нынче яблоки — загляденье, прямо сами в руки просятся. Внуки в воскресенье приедут, я им тоже напеку. А ты попробуй, может, поешь? Свежие пирожки, горячие, с пылу с жару.
— Спасибо, Клава. Потом. Я полежу немного. Что-то голова закружилась.
— Ну полежи, полежи. А я тебе на крыльцо поставлю. В тарелку накрою полотенцем, чтобы не остыли. Потом возьмёшь. А может, водички принести? Или квасу? У меня в погребе холодный стоит, свой, домашний.
— Не надо, Клава. Спасибо. Я сама. Полежу только.
— Ну смотри, — соседка отошла от забора. — А я пойду, у меня там тесто ещё. Надо до обеда всё успеть. Внуки любят пирожки, объедятся, потом скажут: бабушка, ещё напеки.
Нина Петровна лежала, смотрела на небо и думала. Что это было? Сон? Наваждение? Провод, дупло, дверь, коридоры, шаги? Может, она уснула под яблоней и всё приснилось? От жары, от усталости. Вон Клава говорит — бледная. Может, давление упало.
Врач в прошлом году говорил:
«Нина Петровна, вы поосторожнее, давление у вас нестабильное. В жару не перетруждайтесь. И соли поменьше, и жидкости побольше».
А она не послушалась. Яму копала. Провод искала. В дупло лазала.
Она села, огляделась. Яма, которую она копала, была рядом. Лопата торчала из земли. Бочка с водой, которую Клава дала, стояла под яблоней. Ничего не изменилось. Всё было, как раньше. И провод? Она подошла к яме, заглянула. На дне, в том месте, где она его нашла, — только земля. Чёрная, жирная, с червяками. Никакого провода. Она опустилась на колени, запустила руки в землю, перерыла всё до самого дна. Ничего. Только земля, корни, черви, камешки.
— Не было его, — сказала она вслух. — Показалось. Старость не радость. Показалось.
Она взяла лопату, начала закапывать яму. Земля летела обратно, мягкая, податливая. Она работала, не поднимая головы, пока яма не стала ровной, гладкой. Потом убрала лопату, вытерла руки о фартук. Пошла в дом. Включила радио. Диктор говорил:
— …на Центральном телевидении сегодня вечером художественный фильм «А зори здесь тихие». Начало в двадцать один час тридцать минут. Также в программе: концерт ансамбля народного танца под управлением Игоря Моисеева, информация о ходе уборки урожая в Ростовской области, где передовые комбайнёры уже намолотили по пятьсот центнеров зерна на комбайн, и вечерний выпуск новостей, посвящённый итогам работы двадцать пятого съезда Коммунистической партии Советского Союза. На съезде отмечалось, что советский народ под руководством партии добился значительных успехов в развитии народного хозяйства, укреплении обороноспособности страны и повышении благосостояния трудящихся. С докладом выступил товарищ Брежнев, который подчеркнул, что девятая пятилетка будет выполнена досрочно…
— Фильм, — сказала она. — Посмотрю. Витя приедет, вместе посмотрим. «А зори здесь тихие» — хороший фильм, про войну. Я читала книгу, когда работала в библиотеке. Слёзы наворачивались. А днём ничего не было. Ничего. Никакого провода. Никакой двери. Никаких шагов. Приснилось.
Она села на крыльцо, достала папиросу, закурила. Руки дрожали. Она смотрела на них и не узнавала. Эти руки, которые всю жизнь работали, которые не боялись ни холодной воды, ни горячей печки, ни колючей проволоки на заборе, — сейчас дрожали. Как в сорок первом, когда объявили войну. Тогда она тоже дрожала. И молилась. И верила, что всё пройдёт. И всё прошло.
— Пройдёт и это, — сказала она. — Ничего не было. Приснилось. От жары.
Она докурила, потушила папиросу, спрятала окурок в карман фартука. Пошла в дом. Достала из холодильника мясо, картошку, лук. Надо было ужин готовить. Витя обещал приехать к вечеру. Она поставила сковородку, нарезала картошку, лук. Работала руками, а думала о другом. О том, что было в лесу. Или не было.
Картошка шипела на сковородке, пахло жареным, домашним. Нина Петровна накрыла на стол — клеёнку, тарелки, вилки, хлеб. Поставила соленья, помидоры, огурцы. Вспомнила, что Клава давала бочку, надо бы вернуть. Потом. Завтра.
Радио работало. Диктор читал новости:
— …в городе Свердловске завершилась конференция молодых учёных, посвящённая применению математических методов в народном хозяйстве. Участники конференции отметили, что развитие математической науки открывает новые возможности для автоматизации производства, планирования и управления на промышленных предприятиях и в сельском хозяйстве. С докладами выступили учёные из Москвы, Ленинграда, Новосибирска и Свердловска. Особый интерес вызвал доклад молодого учёного Соболева, посвящённый математическому моделированию экономических процессов и оптимизации планирования в рамках девятой пятилетки…
Нина Петровна замерла. Соболев. Её сын. Андрей Соболев. Он выступал на конференции. Он — учёный. Кандидат наук. Она слушала и не верила. Её сын, маленький, в очках, который таскал ветки на даче, который боялся темноты, который просил: «Мама, почитай мне сказку», — теперь выступает на конференциях. Говорит о математике, о планировании, о пятилетках. Она не понимала, что такое математическое моделирование, но гордость распирала её. Такую, как тогда, когда он закончил школу с медалью. Или когда поступил в университет. Или когда защитил кандидатскую.
— Андрей, — сказала она. — Сынок.
Она села за стол, положила голову на руки. Захотелось плакать. От радости. От того, что он там, далеко, но есть. И про него говорят по радио. И он — учёный. Кандидат наук. В двадцать восемь лет. А она здесь, на даче, копает ямы, возится с огурцами, боится дупел и проводов. Она — мать. Просто мать. И ничего больше. Но для него — она всё.
Она вытерла глаза, встала. Надо было дожарить картошку. Витя скоро приедет.
Стук мотора она услышала издалека. Запорожец тарахтел, как трактор, но Витя любил его и говорил, что он «как часы, только громче». Нина Петровна вышла на крыльцо. Жёлтая машинка въехала на участок, остановилась у калитки. Витя вылез, потянулся, разминая спину. В руках у него были сумки — с продуктами, с газетами, с какими-то свёртками. Он был в своей рабочей куртке, в кепке, загорелый после недели в городе.
— Нина! — крикнул он, увидев её. — А я к тебе! Суббота же! Как ты тут? Как огурцы? Как помидоры? Картошка окученная?
— Знаю, — она улыбнулась. — Проходи. Ужин готов.
— Ох, устал, — он занёс сумки в дом, поставил на лавку. — За рулём три часа. Жара. Дороги разбиты. А этот Запорожец — он же не ЗИЛ, по ямам не ездит. Трясёт, как в телеге. Но ничего, доехал. Три раза чихал, один раз заглох на подъёме, но завёлся. Думаю, карбюратор барахлит. Надо будет в гараже посмотреть. А может, свечи заменить. В прошлом году менял, а сейчас опять. Может, масло не то залил. На заправке теперь всякое масло, разбавляют, наверное.
— Мой руки, — сказала Нина Петровна. — Садись. Картошка горячая, только со сковороды. С лучком, как ты любишь.
Витя умылся, сел за стол. Оглядел угощение — жареная картошка с луком, солёные огурцы, помидоры, хлеб, квас из бочки. Вздохнул с удовольствием.
— Хорошо у тебя, Нина. Как в раю. А в городе — жара, духота, в очереди за хлебом полчаса стоял. Две буханки взял, чёрный да белый. По восемнадцать копеек. Черный вчерашний. А белый — свежий, только привезли, ещё тёплый. На, — он достал из сумки хлеб, положил на стол. — И ещё кое-что. Ты любишь.
Он достал свёрток, развернул. Там были две пачки «Беломорканала» и коробка конфет — «Мишка на Севере», с мишкой на обёртке, и ещё свёрток в газете.
— Витя, — она удивилась. — Зачем? У нас же есть.
— Тебе. Куришь ты много. А конфеты — для настроения. Я вчера премию получил. Сто пятьдесят рублей. За перевыполнение плана. Ну, не за план, а за то, что в гараже порядок навёл. Инструменты разложил, учёт наладил, стеллажи новые сколотил. Начальник сказал: «Волков, ты у нас как главный инженер». А я ему: «Какой из меня инженер, я сторож». Но премию дали. Вот. Ты бы видела, как мужики завидовали. Петрович подошёл, говорит: «Волков, тебе что, больше всех надо?» А я ему: «Петрович, если б ты свои гайки по полочкам разложил, тебе б тоже дали». Он обиделся. Но ничего, переживёт. А это, — он развернул газету, — селёдка. Ты любишь. Две штуки взял, по девяносто копеек. С головой и хвостом конечно, без икры наверное, но жирная, хорошая. Продавщица сказала, свежая, малосольная, только с базы привезли.
— Молодец, — сказала Нина Петровна. — Ты у меня молодец. А что там на заводе слышно? Передавали по радио, что план по валу перевыполнили.
— Перевыполнили, — Витя налил себе квасу, выпил залпом. — На сто два процента. Могли бы и на сто пять, если б не перебои с поставками. Говорят, с Урала задержали прокат. Но начальство довольно. Вручали награды передовикам. Одному дали орден Ленина, двоим — орден Трудового Красного Знамени. И всем премии. Торжественное собрание было, с оркестром. А я, сторож, на общем собрании сидел, слушал. Хорошо говорили. За Родину, за партию, за выполнение пятилетки. Слеза прошибала.
— Хорошо, — кивнула Нина Петровна. — А у нас на даче огурцы не идут. Завязи много, а растут плохо. Мелкие какие-то, крючковатые. Клава бочку дала, говорит, тёплой водой поливай вечером, из бочки, которая за день нагрелась. Попробую.
— Поливай, поливай, — Витя отодвинул тарелку. — А я тут ещё что привёз. Смотри.
Он полез в сумку, достал тоненькую книжечку в бумажной обложке.
— Что это?
— Книга. Симонов. «Живые и мёртвые». Я в библиотеке записался ещё в марте, а теперь только до меня очередь дошла. Четыре месяца ждал, Нина. Четыре! Говорят, на три месяца вперёд расписано. А я, может, прочитаю за неделю, и всё. А они — очередь. Но вот взял. Теперь у меня есть. Хочешь, почитаем вместе? Я вечером, после ужина, буду читать, а ты слушай. Ты любишь слушать, когда я читаю.
— Давай, — она улыбнулась. — Очень слушать люблю, когда ты читаешь. Ещё с молодости люблю. Помнишь, как мы в первый год на даче сидели вечерами, ты мне вслух читал? И газеты, и книги, и даже инструкцию к приёмнику. А я слушала и засыпала у тебя на плече.
— А знаешь, что интересно? — Витя оживился, пододвинул тарелку. — Я в библиотеке разговорился с библиотекаршей, с Зинаидой Павловной. Она говорит, если сдать макулатуру, можно талоны получить и по талонам книги покупать в специальном магазине, который на Советской улице открыли. Двадцать килограмм — и талон на три книги. Я говорю: где ж мне двадцать килограмм макулатуры взять? А она: у нас на заводе полно. Газеты старые, журналы, чертежи списанные, упаковка. Я соберу. Может, и наберётся. А тогда можно будет купить. Книги сейчас по три рубля, по три пятьдесят. Конечно дорого. Да и достать трудно. Без талонов не продают. Очереди на месяцы вперёд.
— Ты же любишь читать, — Нина Петровна подложила ему ещё картошки. — Собирай. Я тебе помогу. У меня вон старые журналы есть, «Крестьянка», «Работница», «Огонёк», за несколько лет. Я их хранила, а теперь на макулатуру сойдут. И газеты старые, «Правда», «Известия», за прошлый год. Вон в шкафу лежат, место занимают, пылятся.
— Вот и хорошо, — Витя кивнул. — Значит, договорились. Наберём килограммов тридцать, получим талоны. И купим книги. Я давно хочу «Блокадную книгу» Гранина, говорят, вышла недавно, про Ленинград, про войну. И про войну ещё что-нибудь. Люблю читать про войну. Помнить надо. И внукам рассказывать, чтобы помнили, чтили.
Они поели. Витя рассказывал про завод, про новости, которые он слышал. Про то, что в гараже у них один мужик купил «Волгу» — синюю, новую, из салона. За семь тысяч. Теперь все завидуют, вокруг ходят, гладят, облизываются. А Витя говорит: «Мой Запорожец — он тоже машина. И ездит, и не ломается. А что жёлтый — так это весело. Люди оборачиваются, улыбаются. А на „Волгу“ смотрят с завистью, а не с радостью».
Нина Петровна слушала, кивала, подкладывала ему картошку. А сама думала. Рассказывать или нет? Про дупло, про провод, про дверь, про коридоры, про шаги. Витя — мужик простой. Скажет: «Нина, ты перегрелась на солнце. Пей больше воды». Или хуже — испугается. Решит, что она старая стала, что у неё с головой неладно. Повезёт к врачу. А врачи скажут: «Нервное, возрастное. Климакс, давление». Пропишут таблетки. А она не старая. И с головой у неё всё в порядке. Было. Приснилось. Просто приснилось.
— Нина, — Витя отодвинул тарелку. — А ты чего молчишь? Устала? Что-то ты сегодня не такая. Всё время молчишь, думаешь. А когда я про премию рассказывал — даже не улыбнулась. Обычно ты радуешься, говоришь: «Витя, молодец, в меня пошёл».
— Устала, — она кивнула. — День тяжёлый был. Яму копала для перегноя. Траву, яблоки сбрасывать. Удобрение к следующему году будет. Вон яблок сколько падает — жалко, пропадают. А в яму сбросишь — перегниёт, земля жирная будет. Сытая, и нам даст ещё больше урожая.
— Ну и копай, — он зевнул. — Только не перетруждайся. Тебе же шестьдесят пять. Не двадцать пять. Я вот тоже — спину разогнуть не могу. За рулём три часа — как после работы на заводе. А ведь мы, Нина, помню, как этот участок получали. В шестьдесят третьем. Дом строили. Ты кирпичи таскала, я доски пилил. Моложе были, ничего не боялись. А теперь — яма, и та тяжело.
— Шестьдесят пять, — она усмехнулась. — А мне кажется, все сто.
Она убрала со стола, вымыла посуду. Витя сидел на крыльце, курил, смотрел на звёзды. Она вышла к нему, села рядом.
— Красиво, — сказал он. — Звёзды, как в детстве. В городе не видно. А здесь — всё видно. Помнишь, как мы в молодости на сеновале лежали и на звёзды смотрели? Ты говорила, что хочешь долететь до самой яркой. А я смеялся. Говорил: «Куда тебе, Нина, ты же библиотекарь». А теперь вот смотрю — и хочется. Долететь. Хоть разок.
— Витя, — она помолчала. — А ты веришь в чудеса?
— В какие чудеса? — он усмехнулся. — В Бога, что ли? Я в Бога верю, Нина. Ты же знаешь. Я крещёный. Мать меня крестила ещё в детстве, тайком. В церковь носила, в Рождество. А потом, когда вырос, сам ходил. Редко, но ходил, и хожу. На Пасху всегда. И ты ходишь.
— Нет, не в Бога. А так… В чудеса. В то, что не объяснить. В то, чего быть не может, а оно есть.
— Не знаю, — он затянулся. — Всякое бывает. Вон, в газетах пишут, что в Америке люди на Луну летали. Это чудо или нет? Хотя я думаю кино они нам сняли. Не смогли бы они нас так обогнать. СССР в космосе первые же. Наши — пока только на спутниках. Это чудо. Наука, техника. А так — не знаю. А что, есть что-то, что объяснить нельзя?
— А если бы я сказала, что сегодня видела что-то… ну, необычное. Ты бы поверил?
Витя повернулся к ней. Посмотрел долго, пристально. Потом взял её за руку.
— Что ты видела, Нина?
— Да так, — она махнула рукой. — Приснилось, наверное. Жара, усталость.
— Нина, — он сжал её руку. — Ты чего? Рассказывай. Я же вижу, что-то случилось. Ты сегодня какая-то не такая. Всё время молчишь. Думаешь. Даже когда я про сына говорил, ты не обрадовалась как следует. А ты всегда радуешься, когда про него говорят. Рассказывай. Мы с тобой тридцать восемь лет. Всё вместе. Я тебя знаю. Если молчишь — значит, что-то есть.
Она молчала. Смотрела на звёзды, на тёмный сад, на огонёк его папиросы. И думала: рассказать — поверит или нет? Засмеётся или испугается? Тридцать восемь лет вместе. Всё знает. Всё понимает. А вдруг и правда перегрелась на солнце? Вдруг показалось? Но провод-то был. Она его руками тянула, он вылезал из земли, медный, зелёный, старый. И дупло было. И дверь. И коридоры. И шаги. И тот силуэт, огромный, в жёлтом свете.
— Нина, — он сжал её руку сильнее. — Ты меня пугаешь. Что случилось? Ты заболела? Голова кружится? Сердце? Может, давление? Я в машине тонометр привёз, купил новый, в аптеке взял, венгерский. Говорят, точный. Померить?
— Нет, — она покачала головой. — Не заболела. Но… Витя, я сегодня нашла провод. В земле. В яме, когда копала. Старый провод, медный, в оплётке. Он шёл из земли к лесу. Я пошла за ним. И он привёл меня к дубу. Огромный дуб, у самого леса, тот, что мы всегда обходим, потому что он старый и страшный. Там было дупло. Большое. Я залезла туда. И провалилась. Внутри был туннель. И дверь. Металлическая, светящаяся. Я открыла её. А там… там коридоры. Много коридоров. И звуки. И дверь за мной закрылась. Я испугалась. Побежала. А потом дверь сама открылась. Я выскочила и бежала. Бежала до дома. И сейчас не знаю — было это или нет. Провода в яме нет. Я искала. Всю яму перерыла. Нет. Может, мне показалось? Может, я уснула под яблоней?
Витя слушал, не перебивая. Докурил, потушил папиросу. Молчал. Потом сказал:
— А дуб? Тот самый, большой? Который у леса, в овраге? Мы мимо него ходим, когда в лес за грибами идём. Я его помню. Ещё когда участок получили, он уже был старый. Отец говорил, при царе ещё рос, ещё до революции. Ему, наверное, лет двести, не меньше.
— Тот самый.
— И ты в него залезла? В дупло? Туда, куда мы и в молодости боялись лезть? Когда с сыном гуляли, он хотел залезть, а ты не пустила? Испугалась, что провалится? И правильно боялась, оказывается.
— Залезла.
— А провод? Он был?
— Был. Я его руками тянула. Он вылезал из земли. Я пошла за ним. И он привёл к дубу.
Витя встал, прошёлся по крыльцу. Остановился, посмотрел на неё.
— Нина, — сказал он. — А ты когда-нибудь врала мне?
— Никогда.
— И сейчас не врёшь?
— Не вру.
Он сел рядом. Взял её руки в свои. Они были тёплые, шершавые, пахли машинным маслом и табаком.
— Значит, было, — сказал он. — Если ты говоришь — значит, было. Ты не врёшь. И с головой у тебя всё в порядке. Я знаю. Ты — моя Нина. Самая умная, самая честная. Если сказала — значит, было. И провод был. И дверь. И коридоры. Я тебе верю. Ты бы не стала врать. И не стала бы выдумывать.
— Ты веришь? — она не поверила своим ушам.
— Верю, — он кивнул. — Ты бы не сказала, если б не было. Ты — не выдумщица. Ты всегда по делу. Если сказала — значит, было. И провод был. И дверь. И коридоры. Я тебе верю.
— А провод? Его же нет. Я потом искала. Всю яму перерыла. Нет его.
— Может, он ушёл обратно. В землю. Или ты не там искала. Темно уже. Или не в яме он был, а дальше. Завтра утром пойдём, посмотрим вместе. Найдём твой дуб. Посмотрим, что там.
— Пойдём? — она удивилась. — Ты пойдёшь со мной?
— А чего мне бояться? — он усмехнулся. — Я мужик. Я войны не боялся. А дупла — тем более. Пойдём, посмотрим. Может, и правда там что-то есть. Может, военный бункер. В войну здесь окопы были. И партизаны. Я помню, отец рассказывал, в сорок втором здесь немцев сбрасывали. Их самолёты летели на Москву, а наши их сбивали. Лётчики в лесу прятались. Может, они там что-то оставили. Склад какой. Или радиостанцию. Или ещё что.
— А если там… — она запнулась. — Если там КГБ? Если это секретный объект? Если там ракеты? Ядерные? Вдруг нас арестуют? Посадят?
— Нина, — он засмеялся. — Какой КГБ? В лесу? У нас? Это же не Америка, не Пентагон какой. У нас всё открыто. Если б там что-то было, мы б знали. Дачники бы видели. Солдаты бы ходили, машины бы ездили. А тут — тишина. Только ты да я. И дуб твой. Завтра пойдём, посмотрим. И лом возьмём. И фонарик. И верёвку на всякий случай.
— А если дверь не откроется? Если она только изнутри открывается?
— Тогда я её ломом открою, — он подмигнул. — У меня в машине лом есть. Я его для колёс держу, а теперь для дверей пригодится. А если не ломом, так монтировкой. У меня в гараже всякого инструмента полно. Не в первый раз.
Она засмеялась. Впервые за весь день. И вдруг стало легко. Не так страшно. С Витей — не страшно. С Витей — всегда не страшно. Тридцать восемь лет — он её защитник. И сейчас защитит. От чего? От дупла? От двери? От КГБ? Не важно. Главное, что он рядом. Что он верит. Что он пойдёт с ней.
— Витя, — она прижалась к нему. — Ты у меня хороший.
— Знаю, — он обнял её. — Ты тоже хорошая. Только дура. В дупла лазать в шестьдесят пять лет. Ума не приложу. Могла бы и меня подождать. В субботу приехал бы — вместе и полезли.
— А ты бы не испугался?
— Испугался бы, — он честно признался. — Но полез бы. Интересно же. Мы с тобой всю жизнь прожили, а такого не видели. Дверь в дупле. Коридоры. Шаги. Это ж не каждый день бывает. Может, там клад? Или ещё что. Вдруг мы богатые станем. Тогда и Запорожец новый купим. Или даже «Волгу», как у того мужика. Представляешь, Нина, мы на «Волге» по дачам катаемся? С ветерком.
— Богатые, — она усмехнулась. — Нам бы картошку вырастить. Огурцы чтобы пошли. А ты — клад.
— И картошку вырастим, и клад найдём. Всё успеем. Мы с тобой, Нина, ещё ого-го. Мы войны не боялись. А тут — дупло. Подумаешь.
Они сидели на крыльце, обнявшись, смотрели на звёзды. Потом Витя зевнул, потянулся.
— Пойдём спать, Нина. Завтра рано вставать. Пойдём в лес, к твоему дубу. Посмотрим, что там за чудеса.
— А ты будильник заведёшь? — она встала.
— Заведу. На шесть. Пока жара не начнётся. А то в такую жару в лесу делать нечего. Да и дорога через поле — всё солнцем печёт. Надо пораньше, пока роса.
Они вошли в дом. Нина Петровна постелила, Витя разделся, лёг. Она взяла будильник — тот самый, круглый, с молоточками между колокольчиками, — завела на шесть часов. Поставила на тумбочку. Проверила: стрелки сошлись, механизм затикал ровно. Она всегда проверяла. С тех пор как этот будильник появился в доме, она боялась, что он подведёт. Но он никогда не подводил. Звонил в пять утра, как заведённый, и она вскакивала. И сейчас заведёт на шесть. На завтра. На новый день.
— Нина, — сказал Витя, когда она легла рядом. — А ты не бойся. Что бы там ни было — я с тобой. Мы вместе. Как всегда. Как в войну. Как после войны. Как всю жизнь.
— Знаю, — она закрыла глаза. — Я не боюсь.
— И правильно. Нечего бояться. Партизаны, может, там что-то прятали. Или наши, в войну. Может, склад какой. Мы посмотрим, и всё. Ничего страшного.
— А если там не склад? — тихо спросила она.
— А что ещё может быть в дупле? — он зевнул. — Дупло и есть дупло. Максимум — дупло большое. А двери тебе, может, показалось. Темно было. Страшно. Всякое примерещится. Вон я в молодости, когда на заводе в ночную смену работал, тоже всякое видел. То тени, то шаги. А наутро смотришь — никого нет. Просто устал человек.
— Ты думаешь, показалось?
— Не знаю, Нина. Завтра посмотрим. А сейчас спать. Завтра рано вставать. Будильник на шесть поставила?
— Поставила.
— Ну и хорошо. Спи. Завтра будет новый день.
Он повернулся на бок, затих. Нина Петровна лежала, смотрела в потолок. Может, он прав. Может, показалось. Темно, страшно, жара. Всякое могло привидеться. Но она-то знала. Она помнила. Тот свет, ту дверь, те коридоры, те шаги. И тот силуэт — огромный, в жёлтом свете, который приближался, и она слышала, как он идёт. Это было. Было. И она должна знать — что. Завтра они пойдут туда. Вдвоём. И всё увидят. И тогда она поймёт — была она права или нет. Было там что-то или не было. А пока — спать.
Она закрыла глаза. Будильник тикал. Витя спал, посапывая в подушку. Где-то в лесу ухал филин. Где-то на станции прогудела последняя электричка. Обычная ночь на даче. Обычная суббота. И завтра — обычный день. Они пойдут в лес, найдут дуб, посмотрят на дупло. И может быть, ничего там не найдут. Может быть, дверь не откроется. Может быть, всё это было просто игрой воображения, усталостью, жарой. Но она знала — было. И завтра она это докажет. Вите. Себе. Всем.
— Нина, — услышала она сквозь сон.
— М-м-м?
— А завтра мы пирожков испечём? С антоновкой. Ты обещала Клаве. И ей отнесём, и себе оставим. Я люблю твои пирожки. С детства люблю. Помнишь, как мы в первый год на даче яблоки собирали? Ты напекла пирогов, а я их все съел за вечер. Ты смеялась, говорила: «Витя, ты лопнешь». А я не лопнул. И до сих пор не лопаюсь.
— Испечём, — прошептала она. — Обязательно испечём. И Клаве отнесём, и себе оставим. И ещё — может, в лес с собой возьмём. На тот случай, если там кто есть. Угостим. Вдруг там кто живёт?
— Хорошо, — он вздохнул. — Спи. Завтра тяжёлый день.
Она уже засыпала, когда услышала, как будильник щёлкнул, переводя стрелки на новый час. Половина одиннадцатого. Скоро полночь. А завтра — новый день. Новый день, который принесёт ответы. Или новые вопросы. Но она не боялась. С Витей — не страшно. С Витей — можно всё. Всю жизнь можно. И теперь можно.
Она закрыла глаза и провалилась в сон. Снился ей тот же коридор, те же светящиеся стены, то же ровное гудение. И голос, который говорил: «Иди. Не бойся. Я жду». И она шла. Не одна — с Витей. Они шли по коридору, держась за руки, и свет становился всё ярче. А впереди открывалась дверь. Та самая, металлическая, светящаяся. И за ней — что-то новое. Что-то, чего она не знала, но чего ждала всю жизнь.
А будильник тикал. И стрелки ползли к шести. К утру. К новому дню. К новой тайне, которую они откроют вместе.
Продолжение следует, начало по ссылке ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)