Нина повернула ключ в замке и прислонилась спиной к двери. В прихожей пахло свежей краской — вчера наконец докрасили откосы. Её квартира. Её стены, её паркет, её тридцать восемь квадратных метров, за которые она платила двенадцать лет.
— Ты чего встала, как истукан? — Андрей прошёл мимо, сбрасывая куртку на вешалку. — Мама спрашивала, можно ей ключи сделать. Ну, чтобы цветы поливать, когда мы в отпуск поедем.
Нина медленно сняла туфли.
— Нет.
— Как нет? — Он обернулся, искренне удивлённый. — Нин, ну это же удобно. Она два раза в неделю будет заходить, проветривать...
— Я сказала — нет.
Голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, но твёрже. Андрей моргнул, будто не расслышал.
— Ты чего? Это же моя мама.
— Это моя квартира.
Она прошла на кухню, включила чайник. Руки дрожали — от злости или от страха перед тем, что сейчас начнётся, она не знала. За спиной послышались его шаги.
— Нина, я не понимаю. Мы же семья. Какая разница, чья квартира?
Она обернулась. Он стоял в дверном проёме, растерянный, в мятой рубашке, которую она гладила утром. Сорок два года, инженер, неплохой человек. Неплохой. Это слово последнее время крутилось в голове всё чаще.
— Разница есть. Я плачу за неё с двух тысяч тринадцатого года. Ипотеку закрыла в прошлом феврале. Одна.
— Мы же тогда не были женаты! — Он шагнул к ней. — Я бы помог, если бы ты попросила.
— Я не просила, потому что не хотела быть должна.
Чайник щёлкнул. Нина достала две кружки, насыпала заварку. Пауза затягивалась, становилась липкой.
— Мама просто хотела помочь, — тише сказал Андрей. — Ей нравится здесь прибираться, готовить. Ты же знаешь, она одна живёт, ей скучно.
— Пусть к себе приглашает. Я приду, помогу.
— Но там...
— Там что?
Он замолчал. «Там» — это однокомнатная хрущёвка на окраине, где Валентина Петровна прожила всю жизнь. Там низкие потолки, старая мебель и запах нафталина. Там неуютно. Здесь — светло, тепло, новый ремонт. Здесь приятно быть хозяйкой.
— Она не понимает, почему ты так, — наконец выдавил Андрей. — Говорит, что ты её сторонишься.
Нина залила кипятком чай, смотрела, как разворачиваются листья.
— Твоя мама полтора месяца назад переставила всю мебель в гостиной, пока мы были на работе. Помнишь?
— Ну... она хотела как лучше.
— Она выбросила мой плед. Сказала, что он старый и некрасивый. Тот, который мне бабушка связала.
— Она не знала!
— Она не спросила.
Нина взяла кружку, обожгла пальцы. Андрей стоял, сжав кулаки в карманах джинсов. У него было лицо человека, который оказался меж двух огней и отчаянно хочет, чтобы огни сами как-нибудь договорились.
— Слушай, я поговорю с ней, — сказал он примирительно. — Скажу, чтобы ничего больше не трогала без спроса. Но ключи... ну это же семья.
— Семья — это когда спрашивают разрешения, а не ставят перед фактом.
Она села за стол. Андрей медлил, потом сел напротив. Между ними дымились две кружки, и тишина была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом.
— Ты её не любишь, — сказал он наконец.
Нина подняла глаза.
— Я её не знаю. Мы с ней виделись пять раз до свадьбы. Пять. А теперь она здесь каждую субботу. Приносит пирожки, которых я не просила. Даёт советы, как лучше расставить посуду. Рассказывает, что ты в детстве любил манную кашу, и намекает, что я должна её готовить.
— Это её способ заботы.
— Это её способ контроля.
Слова повисли в воздухе. Андрей сжал кружку обеими руками.
— Она вырастила меня одна. Отец ушёл, когда мне было три года. Она работала на двух работах, чтобы я в институт поступил. Ей тяжело отпускать.
— Тебе сорок два, Андрей. Сорок два.
— И что?
— Ты уже отпущен. Давно. Просто ты сам не заметил.
Он побледнел. Нина почувствовала укол жалости — острый, неприятный. Но отступать не собиралась.
— Она звонит тебе каждый вечер, — продолжила Нина. — Спрашивает, что мы ели на ужин. Обижается, если ты не берёшь трубку. В прошлом месяце ты отменил встречу с друзьями, потому что у неё «разболелась голова», а когда ты приехал, она пекла блины и смотрела сериал.
— Ты думаешь, она врала?
— Я думаю, она одинока. И это не моя вина.
Андрей встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна, смотрел на вечерний двор, где горели фонари.
— Что ты хочешь? Чтобы я с ней перестал общаться?
— Я хочу, чтобы ты выбрал, с кем ты живёшь. С ней или со мной.
Тишина. Долгая. За окном кто-то хлопнул дверью машины, завёлся мотор.
— Это нечестно, — сказал он, не оборачиваясь.
— Честно — это когда ты женился на мне, а не продолжил жить с мамой, просто сменив адрес прописки.
Он обернулся. Лицо было измученным.
— Я люблю тебя обеих.
— Тогда научись любить по-разному. Она — твоя мама. Я — твоя жена. Это не одно и то же.
Нина встала, подошла к нему. Положила ладонь ему на грудь, почувствовала, как бьётся сердце.
— Ключи остаются у меня, — сказала она мягко, но без вариантов. — Если твоей маме нужна помощь — мы приедем. Вместе. Если она хочет в гости — пусть позвонит и предупредит. Но это моя территория. Здесь я решаю.
Андрей молчал. Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — выдохнул он. — Я скажу ей.
— Сам?
— Сам.
Нина обняла его, уткнулась лбом в плечо. Он пах кофе и усталостью.
— Мне страшно, — прошептал он. — Она обидится. Скажет, что я предал.
— Тогда объясни, что ты не предал. Ты просто вырос.
Они стояли так, обнявшись, пока чай в кружках не остыл. Потом Андрей взял телефон, вышел в комнату. Нина слышала его глухой голос за стеной, не разбирала слов. Слышала паузы. Длинные, тяжёлые паузы.
Когда он вернулся, лицо было серым.
— Она плакала, — сказал он.
— Я знаю.
— Сказала, что я неблагодарный.
— Переживёт.
Он посмотрел на Нину долгим взглядом.
— А если нет?
— Тогда это её выбор.
Андрей сел, опустил голову на руки. Нина подошла, погладила его по волосам. Они были мягкие, чуть тронутые сединой на висках.
— Всё будет хорошо, — сказала она.
Он не ответил.
В эту ночь они лежали рядом, не касаясь друг друга. Нина смотрела в потолок, слушала его дыхание. Оно было неровным — то ли плакал, то ли пытался уснуть и не мог.
Утром он встал первым, сделал кофе. Поставил перед ней кружку.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что не отступила.
Нина посмотрела на него. Увидела усталость, растерянность. Но ещё — что-то новое. Может быть, начало понимания.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю.
Он поцеловал её в макушку и вышел. Дверь закрылась тихо. Нина осталась одна на своей кухне, в своей квартире, с кружкой кофе в руках.
Ключи лежали на полке у зеркала. Два комплекта. Её и его.
Больше никаких.