Я сидела на полу в прихожей, спиной к стене, и смотрела на коробки. Двенадцать штук, аккуратно упакованных скотчем. Вещи Игоря. Он придёт с работы через час, и я скажу ему всё.
— Лена, ты что творишь? — голос свекрови ударил в спину раньше, чем я услышала звук ключа. Она жила в соседнем подъезде, но ключи от моей квартиры имела с самого начала. Игорь настоял. «Мама может заглянуть, если что».
Я не обернулась.
— Галина Петровна, положите ключи на полку. Больше они вам не понадобятся.
Она прошла мимо меня на кухню, будто не слышала. Я слышала, как она открыла холодильник, достала что-то. Потом вернулась, держа в руках йогурт.
— Просроченный. Ты опять забыла проверить даты? Игорёк же просил тебя следить.
Я встала. Ноги затекли — сидела, наверное, минут сорок.
— Галина Петровна. Это моя квартира. Я купила её на свои деньги. До брака. Игорь здесь прописан, но собственник — я. И я хочу, чтобы вы ушли. Сейчас.
Она поставила йогурт на комод, медленно, словно я сказала что-то на непонятном языке.
— Лена, милая. У тебя опять стресс на работе? Может, чаю?
Я знала, что будет именно так. Три года я слышала это «милая» каждый раз, когда пыталась поставить границу. «Милая, не надо нервничать». «Милая, ты не понимаешь». «Милая, семья — это жертвы».
Жертвы я приносила исправно. Когда Галина Петровна «временно» переехала к нам на два месяца после ремонта в её квартире — я терпела. Когда два месяца превратились в полгода — я молчала. Когда она начала приводить подруг на чай без предупреждения, а я возвращалась с работы и находила на кухне пять чужих женщин, обсуждающих мою причёску и отсутствие детей — я улыбалась.
Игорь говорил: «Мама одинокая. Ей нужно внимание». У Галины Петровны было трое взрослых детей, восемь внуков от двух дочерей и постоянная компания подруг. Но одинокая — это про неё.
Полгода назад она съехала наконец. Я вздохнула свободно. Неделю.
Потом Игорь пришёл бледный.
— Маме нужна помощь. Небольшая. Тридцать тысяч до зарплаты.
Я дала. Не спросила зачем — устала спрашивать. Через месяц — ещё двадцать. Потом пятьдесят. Потом Игорь перестал называть суммы, просто говорил: «Маме нужно». И я переводила. Со своей карты, со своего счёта.
Моя зарплата была в два раза выше Игоревой. Я работала логистом в крупной компании, он — менеджером в маленькой конторе. Мы познакомились на тренинге по тайм-менеджменту. Он опоздал на двадцать минут, сел рядом, пах хорошим одеколоном и улыбался виноватой улыбкой. Я влюбилась в эту улыбку. Она обещала лёгкость, простоту, тепло.
Я не знала тогда, что эта же улыбка будет появляться каждый раз, когда он соврёт или промолчит, когда надо было сказать матери «нет».
Две недели назад я случайно увидела выписку по его карте. Он оставил телефон на кухне, экран не погас. Я не хотела смотреть. Но цифры сами впечатались в глаза: ежемесячный платёж. Восемьдесят семь тысяч. Получатель — банк.
Я позвонила Игорю на работу.
— Что за платёж на восемьдесят семь?
Пауза. Долгая. Я слышала, как он дышит.
— Потом поговорим.
— Сейчас.
— Лена, я на работе.
— Игорь. Сейчас.
Он приехал через сорок минут. Сел напротив, положил руки на стол. Пальцы дрожали.
— Мама взяла... Ну, ей нужно было. На лечение. И ещё кое-что. Я поручитель.
— Сколько?
— Три миллиона двести.
Я не закричала. Я вообще ничего не почувствовала секунд десять. Просто сидела и смотрела на его руки.
— На что?
— На квартиру дочери. Ну, Ирки. Ей нужна была доплата, а материнского капитала не хватило. Мама помогла.
Ирина, младшая сестра Игоря. Тридцать один год, двое детей, муж-прораб. Они жили в однушке и хотели трёшку. Теперь живут в трёшке. А Игорь платит восемьдесят семь тысяч в месяц. Ещё семь лет.
— Почему ты не спросил меня?
— Ты бы не дала.
Вот оно. Честность. Наконец-то.
— И что теперь?
— Мама обещала помогать. Она устроится, будет отдавать.
Галина Петровна не работала восемь лет. После пенсии она решила «пожить для себя». Рисовала акварелью, ходила в бассейн, ездила на дачу к подругам.
— Игорь. Мне тридцать четыре. Я хочу ребёнка. Мы откладывали три года на это. На нормальные роды, на первый год, на няню, чтобы я могла вернуться на работу. У нас было почти миллион. Где деньги?
Он молчал.
— Игорь. Где?
— Часть маме. Часть... ну, на платежи пошло. Я не хотел тебя расстраивать, думал, успею вернуть.
Я встала и ушла в ванную. Заперлась. Включила воду, чтобы не слышать, как он ходит по квартире. Села на край ванны и смотрела на кафельную плитку. Белую, с тонкой серой полоской. Я выбирала её три дня. Игорь сказал тогда: «Бери любую, ты же хозяйка».
Хозяйка.
Я вышла через час. Игоря не было. На столе лежала записка: «Прости. Я всё исправлю».
Ничего он не исправил. Две недели он ходил виноватый, тихий, по вечерам обнимал меня и шептал, что любит. Я лежала рядом и думала, что любовь — странная штука. Она не исчезает мгновенно. Она тает, как сахар в чае, медленно, незаметно, и в какой-то момент ты делаешь глоток и понимаешь — всё, растворилась.
Вчера я позвонила юристу. Тридцатиминутная консультация стоила две тысячи. Юрист, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами, выслушала меня и сказала:
— Квартира ваша. Брачного договора нет, значит, он может претендовать на половину совместно нажитого. Но квартира куплена до брака — она вне раздела. Выписать его можете через суд, если он не уйдёт добровольно. Долги его тоже вне раздела, если вы не созаёмщик.
— Я не созаёмщик.
— Тогда это его проблемы. Вы свободны.
Свободна.
Сегодня утром я собрала его вещи. Аккуратно, по полочкам: одежда, книги, зарядки, наушники. Нашла в шкафу коробку с его детскими фотографиями — положила сверху. Галина Петровна дала ему эту коробку на годовщину свадьбы. «Чтобы помнил, откуда корни».
Теперь она стояла передо мной, в моей прихожей, и смотрела на коробки.
— Ты выгоняешь моего сына?
— Я прошу его съехать. Из моей квартиры.
— Он твой муж!
— Он взрослый мужчина, который принял решение без меня. Пусть живёт с этим решением. Или с вами. Или где хочет.
Галина Петровна шагнула ближе. Лицо её покраснело.
— Ты эгоистка. Бессердечная. Семья — это...
— Жертвы. Знаю. Я три года жертвовала. Хватит.
Она развернулась и ушла, хлопнув дверью. Я подняла с пола ключи, которые она всё-таки бросила на полку, и положила их в карман.
Игорь пришёл в восемь вечера. Увидел коробки, посмотрел на меня.
— Лена...
— Забирай вещи. Сегодня.
— Куда я пойду?
— К маме. К Ирине. Снимешь комнату. Я не знаю, Игорь. Это больше не моя забота.
Он сел на пол рядом с коробками. Так же, как я утром.
— Я люблю тебя.
— Знаю. Но ты любишь её больше. И это нормально. Просто я устала быть третьей в этой семье.
Он взял две коробки и вышел. Вернулся за остальными. Четыре ходки. На последней остановился в дверях.
— Ты пожалеешь.
— Может быть. Но не так сильно, как пожалела бы, оставшись.
Дверь закрылась. Я прошла в комнату, легла на кровать. Квартира была тихой. Странно тихой. Я лежала и слушала эту тишину, и она была почти оглушительной.
На телефон пришло сообщение от Галины Петровны: «Ты разрушила семью. Он всё для тебя делал».
Я заблокировала номер.
Завтра подам на развод. Послезавтра, может быть, заплачу. Или нет. Но сегодня я просто лежу в своей квартире, на своей кровати, и впервые за три года мне не нужно ни перед кем оправдываться.
Это пугает. Но это моё.