Меню такое же, как вчера.
Меню с рецептами, а также меню для самостоятельного похудения в max.
По привычке смотрю в заметки, это уже на автомате.
Какое меню, какая еда, если сегодня мы прощаемся с Ильёй!
Я смотрю в экран и не сразу понимаю, что вообще вижу. Омлет. Индейка. Купить киви. Йогурт Ане в школу.
Школа. Обед. Ужин.
Боже, о чём я вообще думаю?
Сегодня похороны моего мужа!
Слово это — как камень. Тяжёлое, чужое, невозможное.
Муж. Был. Илья.
Весь день с самого утра проходит как в густом тумане, в вязкой белой пустоте, где звуки доносятся, будто, из-под воды. Я встаю, что-то надеваю, кому-то отвечаю, что-то подписываю, куда-то иду, но внутри меня нет ничего, кроме одной глухой, тупой боли. Она не кричит, не рвёт, не ломает. Она просто лежит внутри тяжёлой плитой и не даёт дышать.
Аня молчит с самого утра.
Она сидит на краю дивана в чёрном платье, которое мы вчера гладили вместе, и смотрит в одну точку. Я подхожу, поправляю ей воротничок, а она вдруг поднимает на меня глаза — огромные, взрослые, чужие от горя.
— Мам, понимаешь, папа же точно уже не вернётся! Его больше нет!
Я хочу ответить. Хочу сказать хоть что-то — мягкое, правильное, материнское. Но у меня не получается.
Потому что если я сейчас открою рот, я завою. По-настоящему, страшно, на весь дом.
Поэтому я просто обнимаю её, и мы стоим так посреди комнаты, две оставшиеся друг у друга девочки, и мне кажется, что мир в этот момент должен остановиться. Но он не останавливается. Он продолжает идти, как будто ничего не случилось.
На кладбище холодно. Хотя, может, это холодно не снаружи, а внутри меня.
Люди подходят, что-то говорят, обнимают, смотрят сочувственно. Я киваю. Благодарю. Не слышу почти ни слова. Все лица сливаются в одну серую полосу. Все слова одинаковые.
«Держись».
«Он был хорошим человеком».
«Какой ужас».
«Такой молодой ещё».
«Если что — звони».
Если что...
Как будто, есть какое-то «если что» после смерти.
И вдруг среди этих лиц я вижу её.
Сначала мне кажется, что мне просто мерещится. Что горе уже начинает сводить меня с ума. Но нет.
Это она.
Та самая, с которой у Ильи была связь.
Она стоит вдалеке, чуть в стороне от всех, в тёмном пальто, без шапки, будто выбежала из дома в чем была. Лицо бледное, застывшее. Она не подходит ближе. Не плачет напоказ. Не прячется. Просто стоит и смотрит туда, где сейчас прощаются с моим мужем.
С моим.
У меня внутри всё резко обрывается. Будто кто-то, и без того треснувшее сердце, берёт двумя руками и сдавливает ещё сильнее.
Я не могу отвести от неё глаз.
И в этот момент мне становится больно как-то по-новому. Не только от того, что Ильи больше нет.
А от того, что у моего горя, оказывается, есть ещё одна тень.
Ещё одна женщина, которая тоже пришла с ним прощаться.
Ещё одна, у которой, возможно, тоже сейчас внутри всё мёртвое.
И я ненавижу себя за эту мысль. За это почти женское, почти, против воли возникшее понимание.
Потому что мне хочется её презирать. Хочется, чтобы она исчезла. Чтобы её здесь не было. Чтобы этой части жизни Ильи тоже не было никогда.
Но она есть.
И она стоит у могилы моего мужа.
И от этого невозможно дышать.
Я отворачиваюсь, потому что ещё секунда — и я или закричу, или упаду.
И тут вижу маму.
Она стоит почти у самой дорожки, в своём дорогом чёрном пальто, с тем самым выражением лица, в котором всегда больше осуждения, чем сочувствия. И меня пронзает такая простая, такая страшная мысль, что я даже замираю: я ей не позвонила!
Я не сообщила ей, что Илья умер! Не потому, что вычеркнула её из жизни, а потому что в тот день, когда мне сказали про смерть, мир просто рухнул на меня целиком. Я думала только о том, как сказать Ане. Как не упасть. Как дожить до утра. Как собрать документы. Как выбрать одежду. Как вообще дышать, если человека, с которым ты делила жизнь, больше нет.
И вот она здесь.
Стоит. Смотрит.
А я понимаю, что даже в такой день снова окажусь виноватой.
От этого становится особенно горько. Потому что даже сегодня, даже у гроба моего мужа, я не могу просто быть вдовой. Я всё равно чья-то плохая дочь.
Поминок я почти не помню.
Большой стол. Душно. Запах еды, от которого мутит. Звон ложек о тарелки. Чужие голоса, слишком живые для такого дня. Кто-то вспоминает, как Илья любил рыбалку. Кто-то говорит, какой он был отзывчивый. Кто-то плачет. Кто-то ест. Кто-то шепчется.
Я сижу как в стеклянной банке. Вижу, как открываются и закрываются рты. Вижу, как Аня ковыряет вилкой картошку и ничего не ест. Вижу, как рядом ставят рюмки, подливают компот, двигают тарелки.
Жизнь, эта страшная, равнодушная жизнь, опять делает вид, что всё идёт своим чередом.
И именно тогда ко мне подходит мама.
Наклоняется, будто хочет сказать что-то тихое, почти по-доброму. Но голос у неё такой, как всегда: сладкий снаружи и колючий внутри.
— Спасибо Ане, что хоть она мне позвонила, — говорит она. — А то так бы и не знала. Дочери-то, конечно, не до матери!
Я поднимаю на неё глаза и несколько секунд просто смотрю.
Даже здесь.
Даже сейчас.
Даже в день похорон человека, которого я любила.
Она не может просто сесть рядом. Не может взять меня за руку. Не может сказать: «Как ты?»
Нужно обязательно уколоть. Напомнить. Сделать так, чтобы мне стало стыдно. Чтобы в своё горе я ещё впустила вину.
Я чувствую, как у меня внутри поднимается что-то горячее, почти чёрное. Но сил на злость нет.
Есть только опустошение.
— Мам, у меня умер муж, — тихо говорю я. — Прости.
Она поджимает губы. Обиженно. Как будто это её сегодня предали.
И от этого мне хочется не плакать, нет. Мне хочется исчезнуть. Просто раствориться, чтобы никто ничего от меня больше не хотел.
Вечером дома особенно страшно.
После похорон квартира кажется не просто пустой — она кажется брошенной самим временем. Как будто всё в ней ждёт, что Илья сейчас откроет дверь, снимет обувь, крикнет с порога: «Я дома».
Аня сидит рядом со мной на диване, уже в пижаме, уставшая, с красными глазами. Она долго молчит, теребит край рукава, а потом вдруг спрашивает совсем тихо:
— Мам… а что теперь будет с папиной страницей в ВК?
Я поворачиваюсь к ней не сразу.
Страницей.
Какой странный, нелепый, современный вопрос посреди такого древнего горя. Но, ведь, он важный. Очень важный. Наверное, даже страшнее, чем кажется на первый взгляд.
— Не знаю, — честно говорю я.
И в этот момент понимаю простую вещь: я не знаю пароль.
Ни от его страницы, ни от почты. Я вообще не знаю, что с этим делать. Как закрывают страницу человека, которого больше нет? Кому писать? Что отправлять? Свидетельство о смерти? Заявление? Куда?
Как вообще устроен этот новый мир, в котором можно умереть в реальности, но оставаться живым в интернете?
Я вдруг почти физически чувствую этот разрыв.
Вот мы сегодня опускаем его в землю. А где-то там, на сервере, в мессенджерах, в социальных сетях, он всё ещё есть.
Его фотография улыбается.
Его имя высвечивается в поиске.
Его страница не знает, что он умер.
Для неё он ещё жив.
И это почему-то добивает меня сильнее всего.
Потому что смерть в жизни — она бесповоротная. Холодная. Настоящая.
А в интернете остаётся какая-то жестокая иллюзия: вот он, смотри, был человек, нажми, открой, напиши ему сообщение.
И только ты знаешь, что ответа не будет никогда.
Аня кладёт голову мне на плечо.
— Надо, наверное, закрыть, да? — шепчет она. — А то люди будут писать…
— Надо, — отвечаю я.
Но сама думаю о другом.
Как закрыть страницу, если я до сих пор не могу закрыть эту дверь внутри себя?
Как признать окончательно, что Ильи нет, если даже его имя всё ещё живёт на экране?
Как нажать на какую-то кнопку и будто ещё раз подтвердить: да, этот человек умер?
Я глажу Аню по волосам, и она постепенно засыпает рядом, измученная этим днём.
А я сижу в темноте, не включая свет. Смотрю в телефон. На его фотографию. На его имя. И мне чудится, что вот сейчас он появится, загорится зелёный кружок и мир откатится назад.
Но чудес не бывает.
Есть только ночь после похорон.
Есть дочь, уснувшая у меня на плече.
Есть мать, которая даже моё горе умудрилась превратить в упрёк.
Есть женщина на кладбище, стоявшая вдалеке и тоже смотревшая на Илью так, будто вместе с ним у неё забрали воздух.
И есть его страница, где он всё ещё как будто существует.
Человека уже нет.
А в интернете он ещё жив.
И от этой странности, от этой несправедливости нового времени мне вдруг хочется плакать так, как плачут дети — всем телом, навзрыд, без стыда, потому что, наверное, только сейчас, к концу этого бесконечного дня, я по-настоящему понимаю: мы его действительно похоронили.
Продолжение следует.... Подпишись!