🦋Чайник задумчиво молчал: не бурлил, не шумел и даже не грелся — редкое, между прочим, явление. В его электронном сердце рождалось сочувствие к себе… и, как ни странно, к Батарейкину тоже.
После того как Сковородень выкатился из кладовки, он встал у плиты с видом того, кто видел кухонные страсти и выжил, причём без лишних слов. Рядом — Вафельница, чутко уловившая, что этот парень не просто нагревает воздух, а умеет держать тепло так, чтобы рядом хотелось стоять.
— Ты правда был когда-то главным на кухне? — осторожно спросила она.
— Я? — усмехнулся он. — У меня были блины, оладушки… я пережил трёх шеф-поваров, два поколения и один пожар.
— Пожар?!
— Да. Любовный. С мисс Тефлон. Но это в прошлом… — он вздохнул, как будто из него вышло немного дыма. — А сейчас я хочу просто спокойного тепла.
Вафельница вдруг ощутила, как её пластина чуть-чуть подрагивает.
— А если я подгораю? Ну, иногда… я… ну, на эмоциях…
Сковородень подвинулся ближе, без спешки, без нажима — как взрослый жар.
— Ничего. Я привык к высокой температуре. Я не убегаю — я помогаю испарять лишнее.
Вся кухня замерла под впечатлением, будто кто-то сказал вслух то, о чём обычно шепчут после полуночи.
В это время Алиса включила на колонке Slow cooking jazz, и воздух стал мягче, как тесто, которое перестали ругать. Батарейкин с завистью моргнул:
— Что-то там шкворчит… не по регламенту…
Прозрачная кружка подала голос, прозрачный, но очень даже с характером:
— Ну кто бы говорил. Ты у нас теперь всё «Алиса, Алиса»…
Батарейкин смутился:
— Я?
А Фарфоровая чашечка, не поднимая глаз от журнала «Керамика и чувства», тихо произнесла:
— Наконец-то Вафельница перестала страдать. Нужно жить… красиво.
Чайник задумчиво молчал: не бурлил, не шумел и даже не грелся — редкое, между прочим, явление. В его электронном сердце рождалось сочувствие к себе… и, как ни странно, к Батарейкину тоже.
Ложкин сидел на краю стола и анализировал происходящее на кухонном поле любви — так сосредоточенно, будто был не ложкой, а старшим по чувствам.
— А ведь как ни странно… они дополняют друг друга, — шепнула молоденькая Солонка Сахарнице.
Старая Перечница, вся в крошках, долго держала себя в руках, чтобы не чихнуть, но на неё упал утренний луч солнца — и беднягу прорвало. И после каждого её чиха с разных концов кухни доносилось дружное:
— Будь здорова!
И в этом едином порыве кухня была солидарна, будто на минутку перестала делиться на «кто с кем» и стала просто — вместе.
Утро Болтании. Вафельница и Сковородень стоят рядом. Он — греет. Она — пышет. И они не говорят громко, потому что главное и так слышно.
Просто… жарят жизнь. Рядом. И от этого становится спокойней: всё на своём месте — и кухня, и мысли на ней.
