Много лет минуло с тех пор, когда произошла со мной эта странная история. А случилось всё в девяностые — так их теперь величают. Тогда, после того как рухнул Союз, каждый выкручивался как умел, пытаясь выжить. Страну лихорадило: экономика разваливалась на глазах.
Всё, что только можно было разрушить, безжалостно рушилось: заводы и фабрики, поля и фермы, школы и больницы. Государственное добро поспешно переходило в частные руки, наступила пора, когда одни бешено накапливали богатства, а другие стремительно нищали. Бедность подступала всё ближе, и острее всего это чувствовалось в глухих, далеких от столиц уголках.
Представьте себе: Северный Урал, бескрайняя тайга, и посреди этого лесного моря — коренной народ манси. Жили они небольшими стойбищами, промышляя охотой. Об этом удивительном народе можно рассказывать без конца, но простому человеку их образ жизни порой понять непросто. Хижины в самой чаще, летом — тучи мошки и гнуса, зимой — снег по грудь да лютые морозы. Манси — прирожденные охотники, а главный их помощник и друг — собака, которая для них всё равно что глаза, уши и нюх. И вот судьба забросила меня в те края, да неспроста.
Задумал я тогда заняться своим делом — заготавливать оленину на продажу. Рассчитывал я на то, что манси — охотники искусные, и с ними можно наладить натуральный обмен: их добычу на самое необходимое — от продуктов до охотничьих принадлежностей. Зимой, в трескучие морозы, они промышляли и пушного зверя, и дикого оленя. Мясо шло впрок: часть оставляли себе на пропитание, а излишки обменивали или продавали. Идея была дельная, да только имелась в ней одна сложность: вывозить мясо можно было лишь зимой, по зимникам — дорогам, которые намораживали для лесовозов. А в ту пору, в погоне за прибылью, началась безудержная рубка тайги.
Это сильно тревожило коренных жителей, чьи предки веками жили в этих местах. Вместе с вековыми кедрами и соснами исчезали и охотничьи угодья манси. Охотникам с каждым годом становилось всё труднее добывать зверя, а варварские вырубки и частые пожары гнали зверье и птицу всё дальше от человеческого жилья.
В тот день мне нужно было проехать около ста двадцати километров на встречу со своим компаньоном, который жил в одном из таёжных поселков. Дорога там была в основном грунтовая, присыпанная щебнем, а зимой её заносило снегом, и колеса лесовозов укатывали его до твердого наста. Ехать на моём «Уазике» такое расстояние, как мне казалось, не составляло труда. Стоял солнечный морозный день. Я ехал, любуясь заснеженными кедрами, что стояли по обочинам, словно могучие стражи. И тут вдруг поймал себя на мысли: а ведь как-то раз на этой же дороге я повстречал рысь. Крупное, статное животное стояло тогда посреди пути, будто загораживая мне дорогу. Я остановился метрах в пятнадцати, и только тогда хищница неторопливо сошла с дороги и скрылась в лесу.
Только я об этом вспомнил, как впереди показался человек. «Странно, — подумал я. — Обычно здесь пешком не ходят, до ближайшего поселка далековато. Или это кто-то из лесорубов? Но почему пешком? Мороз под двадцать, а до жилья километров пятнадцать, не меньше». Сначала я решил, что это манси, но, подъехав ближе, понял: ошибся. Ни ружья при нём не было, ни собаки рядом. А когда машина почти поравнялась с ним, он обернулся и поднял руку. «Значит, свой, — решил я. — Лесоруб». За спиной у него висел огромный, и, судя по всему, очень тяжелый рюкзак.
Я остановился. Когда он открыл дверь, я увидел его лицо — покрасневшее от мороза и осунувшееся от тяжкой ноши.
— Здравствуй, уважаемый, — едва выговорил он замёрзшими губами. — Я уж тут два часа иду, и ни одной попутки.
— Здравствуй. Куда ж ты путь держишь, бедолага, в такой-то мороз? И с такой тяжёлой поклажей?
— Да вот, за харчами меня братва отправила в ближайший посёлок. Лес мы тут заготавливаем. Делянка наша километрах в десяти отсюда. До посёлка я на лесовозе добрался, а обратный рейс только через два дня. А работягам нашим есть уже нечего. Вот меня и снарядили. Продуктов купил. Подождал, подождал, да и решил: пойду пешком по дороге, авось кто подбросит, хоть до поворота на зимник.
— Значит, повезло тебе. Хоть и не сразу, а через два часа, — пошутил я. — Конечно, подброшу. Залезай, отогрейся.
Я включил печку на полную, и мы не спеша поехали дальше. Несколько минут ехали молча. Спутник мой, видно, был не из говорливых. Но тут я не выдержал:
— Слушай, я однажды на этой дороге рысь повстречал. Она меня совсем не испугалась. А тебе разве не страшно с такой «кошечкой» столкнуться? Или с волками? У тебя ведь даже палки с собой нет, зверя припугнуть. А в рюкзаке у тебя еда, зверьё запахи за версту чует.
— А чего я плохого зверю-то сделал? За что мне его палкой бить? Если уж на то пошло, человек — тоже зверь, только ног у него две. А если я зверь и он зверь, так уж как-нибудь договоримся.
Тут он улыбнулся. Видно было, что в тепле ему стало куда легче.
— В чём-то ты, конечно, прав, — ответил я. — Но я бы не стал человека со зверем равнять. Как, впрочем, и с любым животным. Звери — они и есть звери. Им много не надо. В отличие от нас. Это мы, люди, мним себя хозяевами всего вокруг, вторгаемся в чужие владения, устанавливаем там свои порядки и берём всё, что ни попадя. И получается, что разоряем и губим и зверей, и саму природу. А ради чего? Ради собственного комфорта. Вот вы лес заготавливаете. Нужна нам древесина? Конечно, нужна: и для строительства, и для мебели. Но вопрос в том, сколько нам этого на самом деле нужно и как мы этим добром распоряжаемся. Сколько от того пользы, а сколько природе вреда? Кто это считал?
— Здесь ты прав, конечно, — вздохнул я. — Вот меня взять. Я ведь не от хорошей жизни на этих лесозаготовках. Работаем вахтой. Семью не вижу месяцами, а другой работы всё равно нет. У меня двое детей, да родители уже старики. Они хоть и не жалуются на здоровье, а я вижу, как им тяжело — и физически, и морально. Нет-нет, да и скажут: «Развалили вы такую огромную страну». А я спрашиваю: кто развалил? «Вы, — говорят, — новое наше поколение. Те, кто не знал войны, не знал голода и лишений. А мы, — говорят, — не считаясь со временем, страну после войны поднимали, да вас растили, чтобы вы наше дело продолжили. А вы взяли, да всё и развалили, растащили, разворовали в погоне за наживой. Деньги вам Бога заменили». Вот что мои старики говорят. И ведь, наверное, они в чём-то правы. Я вот древесину заготавливаю. А куда она идёт? Куда угодно, только не в дело. Может, в Китай, может, ещё куда, только не в нашу страну. Я даже, по правде сказать, не знаю, кто всем этим управляет. Сказано пилить — я пилю, потому что семью кормить надо.
Мы снова замолчали, и так проехали минут пять. Тишину нарушил мой попутчик.
— Сейчас, примерно через километр, будет влево дорога в лес. Это зимник. Высади меня там. А дальше я уж как-нибудь пешком. Спасибо тебе, что подбросил.
За поворотом я увидел накатанную дорогу, уходящую в чащу.
— Наверное, та, — кивнул я на съезд.
— Да, она самая. Мне ещё километра три по ней топать, и я на месте.
— Понятно. Только жалко мне тебя что-то. Вижу, мешок у тебя тяжеленный. Если всего три километра, так и быть, довезу до места. Надеюсь, на моей машине пройдём.
— Коли не торопишься и тебе не трудно, буду благодарен. Чаем тебя напоим целебным, трав всяких, брусники дадим. Дорога накатана, проедешь легко. И обратно не заблудишься — она тут одна до деляны, другой нет.
Мы свернули на зимник, и тут мой спутник попросил остановиться. Я было подумал, что ему нужно выйти по нужде, но к моему удивлению, он достал из рюкзака немного печенья и пару пряников, подошёл к высокой сосне и аккуратно положил всё это на снег у самого ствола.
— Ты что, белок решил подкормить? — усмехнулся я, когда он вернулся в машину.
— Нет. Это подарок хозяину леса, — ответил он совершенно серьёзно.
— Понятно, подарочек, значит, старичку-лесовичку? — снова хмыкнул я.
— А ты напрасно смеёшься. У всего есть хозяин, и у леса тоже. Вот я, когда дерево пилю, прежде прошу простить меня, потому что делаю это не по своей воле.
От этих слов мне стало как-то не по себе. Неужели этот взрослый человек, отец двоих детей, верит в детские сказки? Наверное, и в русалок верит, и в леших, подумал я. Дальше мы ехали молча.
И точно, километра через три, а может, и чуть больше, показалась большая вырубка. Здесь и располагался лагерь лесозаготовителей. Часть поляны была завалена огромными штабелями брёвен, приготовленных к погрузке. Кое-где из-под снега торчали вывороченные с корнем пни — видимо, площадку расчищали для лесовозов. А с другой стороны, почти вплотную прижавшись к могучим кедрам, стояла армейская брезентовая палатка, рассчитанная человек на десять. Вдалеке слышались визг бензопил и треск валящихся деревьев, и сквозь этот шум пробивался ровный гул работающего трелёвочного трактора. Повсюду были видны следы его гусениц. В палатке кто-то был — из трубы струился дымок.
— Ну вот и наша обитель, — сказал мой спутник. — Давай заходи, посмотришь, как мы живём.
Внутри палатки у печи на корточках сидел мужчина и подкладывал в огонь дрова. Видно, он здесь за кухню отвечал. Посередине стояла железная печка, обложенная красным кирпичом, а на ней — большая алюминиевая кастрюля, в которой что-то аппетитно варилось. Пахло мясом — похоже, супом из местной дичи.
Когда мы вошли, мужчина обернулся, и лицо его выразило крайнее удивление.
— Ты, Иван? — спросил он. — Так ты на чём добрался-то? Лесовозы только через два дня будут.
— Да вот человек подбросил, — ответил мой спутник, кивнув в мою сторону. Только теперь я узнал, как его зовут. — А ты чаю нам нальёшь, нашего, целебного? — добавил он, повернувшись ко мне. — А это Серёга, наш кормилец, если можно так сказать.
— Да не вопрос, — отозвался Сергей. — Как раз настоялся, наверное.
Мы с Иваном сели за дощатый стол. Всего в палатке было два стола, стоявших по разные стороны от выхода.
Сразу за печью стояли железные двухъярусные кровати, застеленные солдатскими одеялами. Такими же шершавыми, пахнущими казенным сукном одеялами были обиты и брезентовые стены палатки, чтобы хоть немного держать тепло. Само это временное жилище держалось на каркасе из тонких стволов, а пол был сколочен из неструганых досок. Потом Сергей, порывшись где-то за печкой, извлек на свет армейский термос.
Когда он открутил крышку, я сразу уловил удивительный, щемящий душу аромат — смесь каких-то сушеных трав, то ли таежных, то ли луговых, настоянных на кипятке. Сергей зачерпнул алюминиевым черпаком дымящуюся жидкость и разлил по таким же походным кружкам. Все, что я видел вокруг, невольно наводило на мысль, что хозяин этого лесного стана имел самое прямое отношение к армии. Сама палатка, и эта простая, но добротная утварь, и полевая кухня, темневшая снаружи, — всё было явно военного образца, возможно, списанное с каких-то дальних складов.
— Ты смотри, не обожгись, — негромко сказал Иван, когда я попытался сделать первый глоток из металлической кружки. — Подожди малость, пусть остынет.
От настоя шел невероятный, густой дух, а Иван тем временем извлек из своего рюкзака печенье и пряники.
— Давай, угощайся, — проговорил он как-то по-особенному тихо.
Увидев это нехитрое угощение, я почему-то сразу же, без всякой связи, вспомнил его недавние слова про хозяина леса. Но промолчал, только хрустнул печеньем.
Иван, словно прочитав мои мысли, сам повернулся к Сергею:
— А мы, когда на зимник-то въезжали, я под сосной гостинцев для хозяина оставил. Это правильно. Я ведь теперь тоже никогда без подарка не хожу.
Меня сразу насторожило это «теперь».
Я не выдержал и, улыбнувшись, спросил у Сергея:
— А он хоть как выглядит-то? Ну, хозяин этот? Старичок, лесовичок?
— Кто? — переспросил Сергей с наигранным удивлением.
— Ну, хозяин ваш, — повторил я, и улыбка моя, наверное, вышла недоверчивой.
— А вот напрасно ты иронизируешь, — Сергей посерьезнел. — Я вот сейчас расскажу тебе историю, а ты уж сам потом решай, как он выглядит. И решай, правда это или вымысел.
И он начал свой рассказ.
— На лесоповале я уже третий год. Правда, деревья сам не валю, я на делянах за кухню да за тепло отвечаю, чтобы мужики наши были и сыты, и чтобы в стуже не коченели. Так вот, год назад, тоже зимой, только на другой деляне, тут неподалеку, я обед готовил. Уже всё поспело. Сварил я тогда суп из зайчатины и кашу рисовую с олениной, что-то вроде плова получилось. Мы тогда у манси-охотников мясо на патроны да на соль выменяли. Помыл я, значит, посуду, слил грязную воду в ведро и решил его вынести да вылить. Только выхожу из палатки — и сердце у меня в пятки ушло: прямо передо мной медведь стоит.
— Про медведя-шатуна слышал, наверное? — спросил он, глядя на меня.
— Ну слыхал, конечно, — ответил я.
— Такой медведь вдвойне опасен, если его потревожить. Так ты представь себе, как я перепугался. За несколько секунд вся жизнь перед глазами промелькнула, словно мультики крутят. А мне тогда уже за пятьдесят было. От страха ведро из рук само выпало. Я назад в палатку кинулся, даже дверь за собой закрыть не успел. Да что там закрывать — каркас деревянный, брезентом обтянутый. Этот голодный зверь при желании всё в щепки за пару секунд разнесет. Влетел я внутрь, схватил ружье, хотел выстрелить, чтобы отпугнуть его. И тут вспомнил, что ни одного патрона у нас не осталось — все до последнего на мясо выменяли.
Стою я с этим ружьем, и шевельнуться не могу, ноги будто чужие, и ничего, кроме ледяного ужаса, не чувствую. Смотрю на медведя, а он морду свою к ведру наклонил, понюхал, потом поднял голову и на меня смотрит. Он же, наверное, понимает, что в палатке еда есть, много еды. А я стою как болван с незаряженным ружьем. Смотрю на него и вдруг как человеку говорю тихонько: «Миш, а Миш… ты не трогай меня, пожалуйста. Уходи. Если ты меня покалечишь, семья моя без кормильца останется. А у тебя, поди, тоже детки есть».
А медведь так смотрит на меня, в палатку не входит, только носом водит. Я и сейчас не знаю, почему он не вошел. Может, огня испугался? Печь тогда горела, чайник на плите гудел. Мысль у меня мелькнула: если войдет, схвачу чайник да кину в него кипятком. Может, отпугнет, и он убежит. А тут же другая мысль: а вдруг это его еще больше разозлит? Но тогда уж точно бы мне крышка была. Вот так мы напротив друг друга и простояли несколько минут. И тут мне будто кто-то на ухо шепнул: «А ты брось ему под ноги буханку хлеба».
Я нащупал на столе хлеб и кинул в сторону медведя. Он, как собака, подхватил его и побежал прочь. А я еще долго не мог прийти в себя, трясло всего. Когда мужики вернулись, я им рассказал, так они со смеху покатились, не поверили, пока утром медвежьих следов не увидели. Потом про шатуна мы местным охотникам рассказали. Так один пожилой манси мне тогда и говорит: «Это к тебе хозяин леса приходил. Надо всегда в лесу для хозяина подарки оставлять, тогда и бояться не будешь. Хорошего человека хозяин леса обижать не станет».
— И что же, хозяин леса — это медведь? — спросил я тогда.
А охотник мне отвечает: «Хозяин леса может в любом облике быть: и медведем, и волком, и деревом, и даже человеком может стать».
И тут, слушая его слова, я почему-то сразу вспомнил ту рысь на дороге, которая вышла будто преградить мне путь, а потом повернулась и величаво ушла в чащу.
— Короче говоря, — закончил Сергей, — не стал я больше судьбу испытывать. И всегда теперь, когда в лес захожу и выхожу из него, всегда гостинцы оставляю. Всегда что-нибудь да положу.
Этот рассказ меня, конечно, впечатлил, но в голове у меня никак не укладывалось: вроде взрослые люди, а верят в какую-то чепуху.
Между тем прошел уже около часа с тех пор, как я гостил у этих интересных людей. Я поблагодарил Ивана и Сергея за чай, который мы уже допили, и стал собираться в путь. Честно говоря, я очень проголодался, но от предложения поесть с ними отказался — мне оставалось ехать недалеко, всего километров тридцать по зимнику.
Прощаясь, Иван вынес мне немного печенья и пару пряников.
— Слышь, а помнишь то место, где мы останавливались? — сказал он. — Ты положи это там и скажи лесу: «До свидания, лес, и хозяин его». Скажи.
Мне опять захотелось улыбнуться, но я сдержался, заверив, что обязательно так и сделаю. Потом я завел мотор, развернул машину и двинулся в обратный путь.
Пока мы пили чай и разговаривали, погода начала меняться. А на Северном Урале она вообще переменчива: бывает, даже в августе светит солнце и тепло, а тут вдруг подует с севера ледяной ветер, и в воздухе закружатся первые снежинки. Небо теперь заволокло тучами, подул порывистый ветер, и началась слабая пурга.
«Ничего страшного, — подумал я. — До основной дороги-то всего километра три, замести ее еще не успело. Да и УАЗик — машина военная».
Я включил музыку и медленно двинулся по зимнику к главной дороге, пережевывая печенье, которое Иван дал для хозяина леса, и раздумывая над историей Сергея.
«Хороший бы получился сюжет для смешного рассказа», — подумал я и тут же нажал на тормоз.
Передо мной вдруг оказалась развилка.
Откуда она здесь взялась? Я никак не мог понять. Одна дорога, хорошо накатанная, уходила вправо, другая — левее, и было заметно, что по ней ездили редко, лишь старые следы гусениц, вероятно, трелевочного трактора темнели на снегу.
«Странно, — подумал я. — Когда мы ехали с Иваном, я никакой развилки не заметил. Да и он сам несколько раз повторял, что дорога одна, зимник, и заблудиться невозможно».
Я взял чуть правее и покатил по накатанной колее. Примерно через пару километров должна была показаться основная дорога, с которой мы недавно свернули. На развилке я глянул на спидометр и запомнил показания. Я проехал уже больше положенного, а главной дороги всё не было. Более того, накатанная колея вдруг стала совсем не накатанной, и мой «козлик» начал потихоньку утопать в снегу.
«Нет, — мелькнула тревожная мысль. — Я ошибся. На развилке надо было ехать по той, левой дороге, где следы трактора. Пока я гостил, началась пурга, дорогу частично замело, да и трактор прошел, вот я и не узнал зимник».
Надо было срочно возвращаться.
Кое-как развернувшись, я поехал обратно. Доехал до развилки, всё еще недоумевая, откуда она взялась, и свернул влево. Но, проехав немного, понял, что это тоже не тот зимник. Вернее, это был зимник, но очень старый, заброшенный. Под слоем снега чувствовалось болото, и под колесами начала выступать вода. Впереди я разглядел полусгнившие стволы деревьев, которыми обычно выстилают дорогу на топких местах.
Я остановил машину и решил пройти немного вперед, чтобы осмотреться. Дорога уходила за поворот, а там я увидел старую, давно вырубленную и заброшенную деляну. Она была удивительно похожа на ту, где я только что был, но не было там ни палатки, ни людей, ни машин — никаких следов присутствия человека.
Вернувшись в УАЗик, я почувствовал, как мной овладевает панический холодок. Ведь был декабрь, и скоро должно было стемнеть.
— Так, назад, — скомандовал я себе вслух. — Только не паниковать. Всё хорошо. Надо выехать к развилке и поехать обратно к деляне. Просто я где-то ошибся, просто из-за пурги я был невнимателен.
Я с трудом развернул машину и двинулся назад. Вот она, злополучная развилка.
— Спокойно, — приказал я себе. — Сейчас я еду назад к деляне, и пока не стемнело, буду смотреть по сторонам в оба. Где-то есть еще одна развилка, которую я просто пропустил.
Я направил машину вперед, двигаясь со скоростью пешехода, и снова засек показания спидометра. Мне казалось, что от деляны до развилки было не больше полутора километров, но я проехал уже больше трех, а деляны всё не было. Дорогу уже прилично замело. Я остановился, вышел из машины и прислушался. Звук бензопилы в лесу слышно далеко, но было тихо. Я даже заглушил двигатель — ничего, кроме воющего ветра и сухого снега, бьющего в лицо.
Не зная, что делать дальше, я сел обратно и стал лихорадочно соображать. Выходило, что я должен быть где-то рядом с деляной. Но где же она? Если ехать дальше, можно снова заехать в какой-нибудь тупик. А скоро темно, пурга усиливается, дорогу может замести окончательно. И хоть УАЗик и военная машина, у всего есть предел. Я уже совсем перестал понимать, что происходит.
Тут мои размышления прервал собачий лай. Я вздрогнул. Рядом с машиной стоял человек. Это был манси-охотник. Как ему и положено, он стоял на широких лыжах, с ружьем за плечами, а рядом с ним сидела его собака — похоже, лайка.
Я открыл дверь машины и увидел его загорелое, улыбающееся лицо.
— Здравствуй, милый человек, — произнёс охотник. — Ну что, машина сломалась?
Я, наверное, выглядел совершеннейшим глупцом, потому что на мгновение лишился дара речи — этот человек появился так внезапно, будто и впрямь вырос из-под земли.
— Здравствуйте, — наконец вымолвил я. — Нет, я заблудился. Помогите мне, пожалуйста, подскажите, как выехать на большую дорогу.
— Так ты не лесоруб? А зачем же ты тогда здесь?
Я принялся сбивчиво объяснять, что ехал по своим делам, встретил на дороге человека и отвёз его на деляну, а когда двинулся обратно, то никак не мог найти зимник, чтобы выбраться на основную трассу.
— Так ты, милый человек, вообще едешь неправильно. Там лесорубы, а дорога там.
Он указал рукой в ту сторону, откуда я только что вернулся.
— Так я и приехал именно оттуда, — ответил я с растущим недоумением. — Уже два раза доезжал до развилки. Проехал и влево, и вправо — и там, и там тупик. Я чуть в болоте не застрял.
— Ты, милый человек, что-то говоришь неправильно. — Охотник покачал головой. — Здесь нет другой дороги. И развилки никакой нет. Одна тут дорога, эта. Лесорубы строили. А там, куда ты едешь? Лес рубят, зверя пугают. А большая дорога — вон там.
И он снова показал рукой в направлении, откуда я приехал.
Я только развёл руками, не зная, что возразить.
— А у тебя спичек нет? — вдруг спросил незнакомец.
В машине у меня лежала целая, непочатая пачка спичек, и я, не колеблясь ни секунды, быстро достал её и протянул охотнику.
— Во, спасибо тебе, милый человек, — сказал охотник. — Ты разворачивай машину и поезжай туда. Не заблудишься. Здесь одна дорога.
Всё время, пока мы говорили, его собака сидела рядом и смотрела на меня каким-то изучающим, любопытным взглядом — по-собачьи внимательным и вместе с тем мудрым. Я вспомнил, что на сиденье в мешочке остались недоеденные мной печенье и два пряника, которые дал Иван.
Я быстро взял кулёк и протянул его манси:
— А это собаке вашей. Вижу, ей очень хочется.
— Нет, милый человек, моей собаке это не надо. Моя собака должна зверя искать. — Он мягко отстранил мою руку. — А ты это хозяину леса оставь под деревом. Положи да и скажи: «Вот тебе подарок, хозяин леса». А хозяин леса хороший, если человек тоже хороший.
С этими словами незнакомец и его собака развернулись и пошли дальше своей дорогой, не оглядываясь, и вскоре растворились в серой пелене пурги.
Я развернул машину и снова поехал в ту сторону, которую указал охотник. Дорогу уже изрядно замело, но для военного УАЗа это не было серьёзной преградой: я включил оба ведущих моста и двинулся вперёд не спеша, внимательно вглядываясь в каждый метр пути.
После разговора с охотником меня почему-то отпустило. Страх ушёл, на смену ему пришло спокойное, почти умиротворённое доверие. Ехал я медленно, и вот сейчас здесь, по моим расчётам, должна была появиться та самая злополучная развилка.
Но развилки не было.
Я даже не поверил своим глазам. Проехал ещё немного — лес потихоньку расступился, и впереди показалась та самая дорога, с которой мы с Иваном недавно свернули на зимник.
Перед выездом я остановился у сосны, где Иван оставлял свой подарок для хозяина леса. На снегу ничего не было. Подарок Ивана, конечно, могло замести, но я разгрёб снег — под ним тоже оказалось пусто. Тогда я достал из кулька остатки печенья и два пряника, аккуратно положил их на снег под деревом и, помедлив, невольно произнёс вслух:
— Ты прости меня, хозяин леса. Вот тебе мой гостинец. До свидания, лес. До свидания, хозяин.
Потом я сел в машину и уже через час был на месте.
С тех пор прошло много лет, а я до сих пор не могу забыть этот случай. И до сих пор не могу понять, откуда тогда взялась та развилка и куда она потом исчезла. Ведь после разговора с охотником я больше её не видел, хотя вглядывался в дорогу так тщательно, как, наверное, никогда в жизни.
Вот такая история приключилась со мной на Северном Урале.
#мистическиеистории, #реальныеистории, #страшилки, #хозяинлеса, #мистика #таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные