Улица была серая, слякотная, как всегда в этом городе в ноябре. Она подняла воротник пальто и пошла к автобусу, но на полпути остановилась. Не хотелось домой. Совсем не хотелось.
Василий был её третий муж. Первый — тот, говорят, спился где-то под Тулой. Второй — женился на молодой и теперь возит её на чёрном джипе, который видно из всех окон их бывшей коммуналки. А этот — третий — был самый тяжёлый. Не пил, не гулял, но смотрел так, что кожа стыла. Скажет, бывало, слово — и весь день потом ходишь, пережёвываешь, ищешь, чем же ты опять не угодила.
Она зашла в маленькое кафе у метро, села у окна, заказала чай. Официант принёс стакан в подстаканнике, положил две дольки лимона на блюдце.
Психолог сегодня спросил её: «А до него кто-то был?» Она сказала: «Был. Один. Нормальный». И рассказала про Сергея.
Познакомились они на курсах кройки и шитья — смешно сказать, в двадцать пять лет училась шить, чтобы хоть что-то уметь. Сергей преподавал математику в вечерней школе.
Он дарил ей цветы. Каждую субботу. Не в праздники, не по поводу, а просто так. И спрашивал, как прошёл день. И по-настоящему слушал. Однажды она заболела, и он пришёл к ней в общежитие с бульоном в трёхлитровой банке, завернутой в полотенце, и сидел рядом, читал вслух Чехова.
— И что же? — спросил психолог.
— А ничего, — ответила она. — Месяц продержалась и ушла.
— Почему?
— Скучно, — сказала она. — Не хотела я его. Бабочек в животе не было. С ним было как… как в больнице. Тихо, спокойно, чисто. А я не умею так. Я привыкла, чтобы страсть, чтобы все гремело. Чтобы потом мириться, плакать, падать на колени. А тут — цветы, бульон, Чехов. Я думала: он что, меня не любит, что ли? Раз не ревнует, не ругается, не бьёт посуду?
Она отодвинула стакан, достала телефон. Вчера вечером третий муж сказал ей: «Ты вечно недовольна. Может, тебе вообще уйти? Найди себе такого, кто будет тебе цветы дарить». Он сказал это с усмешкой, как будто цветы — это что-то смешное, недостойное взрослого человека.
Она заплатила за чай, вышла на улицу. Уже стемнело, зажглись фонари, и снег пошёл — первый в этом году. Она подставила ладонь, посмотрела, как тают снежинки, и подумала: а Сергей, наверное, сейчас сидит где-нибудь с другой, пьёт свой мятный чай, читает Чехова вслух. И та, другая, не ищет подвоха, не ждёт, когда же он начнёт вести себя нормально — то есть кричать, ревновать, кидать вещи. Она просто пьёт чай и слушает. Потому что она умеет.
Она постояла ещё минуту, глядя на снег, который всё падал и падал, укрывая серую слякоть, делая город чище, светлее. И вдруг ей стало нестерпимо жалко себя. Не того, что она терпит третьего мужа, не того, что у неё нет денег, не того, что жизнь прошла — а того, что она не умеет пить мятный чай. Не умеет сидеть в тишине. Не умеет принимать цветы просто так, не выискивая в них подвох, не думая: «Вот сейчас он добрый, а завтра будет злой, и я скажу ему, что его цветы — дрянь, и он никогда меня не понимал».
Она представила, как идёт сейчас домой. Там будет темно, он будет лежать на диване, смотреть телевизор, не обернётся. Она спросит: «Ты ужинал?» Он промолчит. К полуночи всё кончится — или слезами, или его тяжёлым молчанием, которое хуже крика.
Она открыла глаза, посмотрела на часы. Половина восьмого. Пора домой. Она повернула к автобусной остановке, но вдруг остановилась. В витрине цветочного магазина горел тёплый свет, и там, в ведре, стояли простые белые хризантемы. Дешёвые.
Она постояла, глядя на них, и вдруг, сама не понимая зачем, зашла в магазин.
— Эти, — сказала она продавщице. — Семь штук.
Продавщица завернула цветы в плёнку, перевязала ленточкой. Она взяла букет, заплатила и вышла на улицу. Снег всё падал, и хризантемы в её руках были белые-белые, чище всего, что было в её жизни за последние десять лет.
Она постояла с минуту, глядя на них. Потом, осторожно, как будто боясь разбудить кого-то очень важного, положила букет на лавку у метро. Повернулась и пошла к автобусу. Снег падал ей на плечи, на волосы, на поднятый воротник. И ей вдруг показалось, что она слышит, как где-то далеко-далеко, в другой жизни, читают Чехова. И пьют чай с мятой. И никому не больно.
Дома было темно. Муж лежал на диване, смотрел телевизор, не обернулся. Она прошла на кухню, включила свет, увидела немытую посуду. Постояла. Потом выключила свет, вернулась в прихожую, сняла пальто, повесила на вешалку.
— Ты ужинал? — спросила она в темноту.
Молчание.
Она закрыла глаза. И в темноте, зажмурившись, представила, как падает снег. Как белые хризантемы лежат на лавке у метро.
А на той лавке в ту ночь хризантемы замёрзли.. И никто не узнал, что где-то, в этом огромном городе, одна женщина впервые в жизни купила цветы для себя. И оставила их на снегу, потому что не знала, что с ними делать.
О том, как мы сами выбираем свой топор
Когда я слышу, как дамы жалуются на мужчин-газлайтеров, нарциссов и прочих любителей чужих нервов, меня всегда посещает одна мысль.
А именно: если вы попали в такую историю, спросите себя, любезная моя, а вы-то кто? И как вы там оказались? И почему до сих пор там?
Он зависит от бутылки. Бутылка — его слабость, его господин, его утреннее и вечернее солнце. А у вас, дорогая, есть своя бутылка. И называется она — он.
Вы говорите: «Он меня мучает, он меня уничтожает, он отнимает у меня годы жизни». Конечно это же проше, чем сказать: я так ненавижу себя, что провоцирую его себя уничтожать.
Если вы росли в доме, где били посуду — для вас нормально, когда посуда бьется. Нормально, что вы ждете, когда вам скажут, что вы никто.
И здесь, сударыня, я подхожу к самому неприятному месту. Потому что если вы не уходите от человека, который вас уничтожает и даже поставляетесь под него — значит, вы сами хотите быть уничтоженной. И правда нет смысла от него уходить, потому что вы свою ненависть к себе и в нового мужика вложите.
Я знаю, это звучит грубо. Это звучит как обвинение. Но я просто констатирую факт. Трудно сказать себе: «Я себя ненавижу.». Поэтому мы говорим: «Это он меня ненавидит. и уничтожает».
Мы берем свои темные части, свою глухую злобу на себя, свое желание исчезнуть — и вкладываем это в другого человека. А он, бедняга, даже не понимает, что стал нашим оружием в борьбе с собой. Он думает, что это он такой страшный. А на самом деле отчасти мы его сами таким сделали. С тайным удовольствием от того, что кто-то делает с нами то, что мы сами не решаемся сделать.
И вот что самое забавное, если тут вообще уместно слово «забавное». Когда эти пары наконец разводятся, то часто мужчина находит другую женщину, он вдруг перестает быть чудовищем. Он становится вполне себе сносным. Может, даже слишком скучным. И бывшая жена смотрит на это с недоумением: «Как же так? Это же он меня мучил!»
А он, может, и мучил. Но не один.
Я не говорю, что абьюзеры, газлайтеры и нарциссы — это святые люди. Я говорю: если вы долго терпите невыносимое — спросите себя, как вы с собою это делаете и за что.
Этот вопрос, знаете, самый трудный. Потому что он про вас. А про себя, как известно, мы предпочитаем думать в последнюю очередь. Или не думать вовсе.