Я поставила две чашки на стол и села напротив мужа. Игорь смотрел в телефон, даже не поднял глаз.
— Твоя мать звонила, — сказала я. — Говорит, нужно ещё двадцать тысяч на лечение. Срочно.
Он кивнул, не отрываясь от экрана.
— Переведёшь?
Вот так. Даже не «можешь ли», не «извини». Просто «переведёшь».
Я перевела. Как и в прошлом месяце. И позапрошлом. Деньги уходили к свекрови рекой — то на врачей, то на ремонт в её квартире, то на какие-то срочные долги, о которых я узнавала постфактум. Моя зарплата бухгалтера была в два раза больше, чем у Игоря на складе. Это никогда не было проблемой, пока не стало.
Мы жили в моей квартире. Однокомнатной, купленной ещё до брака на мамины накопления и мой кредит, который я выплатила за четыре года. Игорь въехал с двумя сумками и фотографией матери в рамке. Фотография до сих пор стояла на комоде. Свекровь смотрела с неё строго, будто проверяла, достаточно ли я стараюсь.
Три года назад, когда мы только поженились, Лариса Петровна была почти ласковой. Пирожки пекла, советы давала — как борщ варить, как мужа не перечить. Потом началось. Сначала мелочи: забыла поздравить с каким-то праздником, купила не ту колбасу, когда они приезжали на выходные. Игорь молчал. Всегда молчал.
Переломный момент случился полгода назад. Свекровь попала в больницу с сердцем. Операция, лекарства, реабилитация — всё это стоило денег. У неё была крошечная пенсия и квартира в старом доме на окраине. Продавать не хотела — «это моё гнездо, я там всю жизнь прожила».
— Мы же семья, — сказал тогда Игорь. — Поможем.
Я помогала. Сначала десять тысяч, потом пятнадцать, потом ещё. Счета приходили регулярно, как по расписанию. Я начала откладывать меньше, потом перестала совсем. Потом залезла в заначку, которую копила на отпуск.
Свекровь выздоровела быстро. Но счета не прекратились.
— Ей нужно специальное питание, — объяснял Игорь.
— Ей нужен массаж.
— Ей нужно съездить в санаторий, врач рекомендовал.
Однажды я не выдержала и позвонила Ларисе Петровне напрямую. Спросила, когда закончатся траты. Она помолчала, потом сказала тихо:
— Ты думаешь, я притворяюсь больной? Думаешь, мне легко просить?
В её голосе была такая обида, что мне стало стыдно. Я извинилась. Перевела ещё пять тысяч на всякий случай.
А через неделю подруга прислала фото из соцсетей. Лариса Петровна в ресторане, с подругами, бокал вина в руке. Подпись: «Живём один раз!»
Я долго смотрела на это фото. На её улыбку, на дорогое платье, которое я точно не оплачивала.
Вечером я показала Игорю.
— Ну и что? — сказал он. — Мать имеет право отдохнуть. Она столько пережила.
— На мои деньги?
— На наши.
Я посмотрела на него. На знакомое лицо, которое вдруг показалось чужим.
— Игорь, я плачу за эту квартиру. Коммуналку плачу я. Продукты покупаю я. Твою мать лечу я. А что делаешь ты?
Он поморщился, будто я сказала что-то неприличное.
— Я работаю.
— И где твоя зарплата?
Молчание. Потом:
— У матери долги. Ей нужно помочь.
Оказалось, его зарплата уходила свекрови напрямую. Уже полгода. Он переводил всё до копейки, а мне не сказал ни слова.
— Какие долги? — я почти кричала. — Покажи документы, счета, что угодно!
— Не твоё дело, — сказал он тихо. — Это моя мать.
Что-то сломалось во мне тогда. Не резко, не со скандалом. Просто устало щёлкнуло, как выключатель.
На следующий день я поехала к Ларисе Петровне сама. Без звонка, без предупреждения. Она открыла дверь в халате, с удивлённым лицом.
— Какие долги? — спросила я с порога.
Она попыталась изобразить непонимание, но я видела — поняла сразу.
— Лариса Петровна, я не хочу скандала. Просто скажите правду.
Она вздохнула и пустила меня на кухню. Заварила чай. Долго молчала, потом заговорила:
— Я взяла кредит. Два года назад. На ремонт. Думала, справлюсь. Не справилась. Проценты наросли. Игорь помогает, как может.
— Сколько?
— Триста пятьдесят тысяч осталось.
У меня потемнело в глазах.
— И вы решили, что мы должны платить?
— Я не просила тебя, — сказала она. — Я просила сына. Он мужчина, он должен помогать матери.
— На мои деньги.
Она поставила чашку резко.
— А что ты хотела? Выйти замуж и жить отдельно, как будто родителей нет? Семья — это ответственность.
— Ваш кредит — не моя ответственность.
Мы смотрели друг на друга. Её лицо было жёстким, но в глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Если Игорь перестанет помогать, меня выселят, — сказала она тихо. — Квартиру заберут.
Я встала.
— Тогда продавайте её. Гасите долг. Переезжайте к нам, если хотите. Но я больше не буду платить за ваши решения.
Она не ответила.
Дома Игорь встретил меня молча. Он уже знал. Мать позвонила ему сразу.
— Ты не имела права, — сказал он.
— Я имела. Это мои деньги.
— Наши!
— Хорошо, — я достала телефон. — Давай посчитаем. Сколько ты внёс в эту квартиру? В коммуналку? В еду? В жизнь?
Он молчал.
— Ноль, Игорь. Ты внёс ноль. Всё уходит твоей матери. А я должна терпеть, потому что мы семья?
— Она моя мать!
— А я кто? Банкомат?
Он ушёл к ней в тот же вечер. Вернулся через три дня, осунувшийся, с пакетом грязного белья. Я стирала его вещи и думала, как странно: три года вместе, а я так и не поняла, кто он на самом деле.
Неделю мы жили как соседи. Он на диване, я в спальне. Разговаривали только по делу. Потом я сказала:
— Я подаю на развод.
Он даже не удивился.
— Из-за денег?
— Из-за того, что ты выбрал её, а не нас.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. Может, понял, что спорить бессмысленно.
Сейчас я сижу в пустой квартире с чашкой чая. Игорь забрал свои вещи вчера. Фотографию свекрови тоже забрал. На комоде светлое пятно — там, где она стояла три года.
Развод оформляется. Квартира остаётся мне — она моя, всегда была моей. Долги свекрови — их проблема. Я устала быть спонсором чужих иллюзий.
Иногда мне жалко Игоря. Он не плохой, просто слабый. Не смог сказать матери «нет», не смог защитить то, что мы строили. Но жалость — не причина оставаться.
Завтра я иду открывать новый счёт. Буду копить на отпуск. На море, которое я не видела три года. Одна.
И это нормально.