Он принёс документы вечером, в среду. Положил на стол рядом с моей чашкой — я как раз чай пила, горячий, с мёдом, потому что горло першило. Бумаги пахли канцелярией и чужими руками.
— Это что? — я даже не взяла в руки, просто покосилась.
— Дарственная. На маму. На твою квартиру.
Я поперхнулась чаем. Не красиво, с кашлем, вытирая подбородок салфеткой.
— На мою?
— Ну да. Ты же не против? — он говорил так, будто спрашивал, не против ли я, чтобы он взял последнее яблоко из вазы. Обыденно. Спокойно.
Квартира была моя. Ещё до свадьбы, от бабушки. Однушка на четвёртом этаже, с видом на детскую площадку и тополя. Мы там не жили — после женитьбы переехали к его матери, в трёшку. Временно, сказал тогда Дима. Пока не встанем на ноги. Три года прошло.
— Зачем маме моя квартира?
— Ей нужна прописка. Для льгот. Она ветеран труда, ей положены скидки на коммуналку, но только по месту регистрации. А здесь она не прописана, дом не приватизирован.
Я молчала. Он продолжал:
— Это же формальность. Просто бумажка. Квартира всё равно пустует.
— Не пустует. Там Катя живёт. — моя двоюродная сестра снимала у меня за символическую плату, тысяч пять, просто чтобы не бросать жильё.
— Ну и будет жить. Мама же не выгонит.
Я посмотрела на него. Он стоял у стола, руки в карманах джинсов, немного сутулился. Усталый. На работе аврал, недосып, под глазами тени. Мне стало почти жалко его — почти.
— Дима, это моя квартира.
— Я знаю. Но мама очень просила. Ей правда нужно.
— Тогда пусть она мне сама скажет.
Он поморщился.
— Зачем? Я же тебе говорю.
— Хочу услышать от неё.
Он вздохнул, развернулся и вышел. Я осталась сидеть с остывшим чаем и бумагами на столе. Читать не стала. Просто смотрела в окно, на фонарь во дворе — он мигал, контакт плохой, электрики обещали починить ещё месяц назад.
Свекровь пришла через десять минут. Села напротив, сложила руки на коленях. Лицо строгое, губы поджаты.
— Димочка сказал, ты против.
— Я не понимаю, зачем вам моя квартира.
— Я же объяснила. Льготы.
— Вы можете прописаться здесь. В этой квартире.
— Здесь нельзя. Дом муниципальный. А у тебя своя, приватизированная. Что тебе жалко, что ли? Ты же всё равно там не живёшь.
Я молчала. Она продолжала:
— Я тебя как дочь. Три года кормлю, в доме держу. Ты хоть раз за продукты заплатила? За свет? За воду?
— Мы с Димой отдаём вам двадцать тысяч каждый месяц.
— Двадцать тысяч! — она всплеснула руками. — Ты думаешь, на двадцать тысяч троих прокормишь? Мясо, овощи, коммуналка — это копейки твои?
Я встала, взяла бумаги со стола и порвала. Не демонстративно, просто пополам, потом ещё раз. Положила обрывки на стол.
— Нет.
Свекровь побелела. Дима вбежал из коридора — видимо, слушал у двери.
— Ты что делаешь?!
— Не подпишу.
— Мама права! Ты живёшь за её счёт!
— Тогда съедем.
Он замолчал. Свекровь тоже. Я прошла в спальню, достала из шкафа сумку, стала складывать вещи. Руки дрожали, но я старалась действовать методично: бельё, джинсы, свитера. Косметичку. Документы из тумбочки.
Дима стоял в дверях.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за бумажки? Из-за формальности?
— Из-за того, что ты даже не спросил. Принёс готовое. Как будто я уже не человек, а приложение к тебе.
— Я думал, ты поймёшь.
— Я поняла.
Я закрыла сумку, взяла куртку. Прошла мимо него в коридор. Свекровь сидела на кухне, лицо каменное.
— Уходишь? Ну и иди. Только учти: Димочка с тобой не пойдёт. Он мамин сын.
Я обернулась к Диме. Он стоял в коридоре, бледный, руки по швам.
— Дим?
Он молчал. Смотрел в пол.
— Скажи хоть что-то.
— Мама права. Ты неблагодарная.
Я вышла. Дверь за собой закрыла тихо, без хлопка. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Ноябрь, холодно, ветер хлёсткий. Я достала телефон, набрала Катю.
— Привет. Я к тебе приеду. Сегодня. Можно?
— Конечно. Что случилось?
— Потом расскажу.
Такси ехало двадцать минут. Я сидела на остановке, смотрела на дорогу. Телефон звонил — Дима. Не брала трубку. Потом он написал: «Ты пожалеешь». Потом ещё: «Мама плачет». Потом: «Подумай о семье».
Катя открыла дверь, обняла молча. Пахло кофе и яблочным пирогом — она пекла по средам, привычка с детства.
— Рассказывай.
Я рассказала. Она слушала, кивала, наливала кофе.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Разведёшься?
— Наверное.
— Он позвонит. Завтра или через неделю. Скажет, что одумался.
— Не скажет. Он маму не бросит.
— Тогда и ладно. Живи здесь, сколько нужно. Вдвоём веселее.
Я прожила у Кати месяц. Дима звонил первые три дня, потом перестал. Написал один раз: «Подавай на развод, если хочешь. Я не против». Я подала. Процесс занял два месяца — без детей, без имущественных споров всё быстро.
В день, когда решение суда вступило в силу, мне написала свекровь. «Димочка теперь свободен. Найдёт себе нормальную жену, хозяйственную. Не то что ты». Я не ответила. Заблокировала номер.
Катя переехала к своему парню в марте. Квартира опустела — я осталась одна. Устроилась на новую работу, дизайнером в небольшое агентство. Зарплата больше, график свободнее. Стала ходить в бассейн по вторникам и четвергам. Купила новый диван — старый бабушкин скрипел.
Однажды вечером, в июне, встретила Диму у метро. Он шёл с пакетами, продукты. Постарел — или мне показалось. Под глазами мешки, спина сутулая.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально.
Молчание. Он переминался с ноги на ногу.
— Мама заболела. Сердце. Лежит дома, я ухаживаю.
— Сочувствую.
— Слушай... Может, поговорим? Кофе выпьем?
— Не нужно, Дим.
— Я хотел сказать... Я был неправ. Тогда. С квартирой.
— Знаю.
— Прости.
Я посмотрела на него. Он ждал — чего? Прощения? Возвращения?
— Я простила. Давно. Но это ничего не меняет.
Он кивнул. Пакеты в руках тяжёлые, оттягивали плечи вниз.
— Ты счастлива?
— Я спокойна. Это лучше.
Он попрощался, пошёл к автобусной остановке. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. Потом развернулась и пошла домой — в свою квартиру, с новым диваном и видом на тополя.
Вечером заварила чай с мёдом. Села у окна. Фонарь во дворе больше не мигал — починили наконец.