Я повесила трубку и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от злости, которую я копила три года.
— Что она сказала? — спросил Андрей, не отрываясь от телефона.
— Твоя мать сказала, что я должна вписать в завещание её имя. На квартиру бабушки Лиды.
Он поднял глаза.
— Ну, мам всегда такая. Не обращай внимания.
Не обращай внимания. Как будто я слышу это впервые. Как будто последние три года я не слышала это после каждого звонка, каждого визита, каждого намёка Валентины Петровны на то, что «хорошая жена должна».
Квартира на Садовой досталась мне от бабушки. Однокомнатная, сорок два квадрата, четвёртый этаж без лифта. Бабуля купила её в девяносто третьем на деньги, которые копила всю жизнь, работая на почте. Когда она умерла, я была единственной наследницей. Мы с бабушкой были близки — я приезжала к ней каждые выходные, читала ей вслух, варила её любимый компот из сухофруктов. Она гладила мои волосы и говорила: «Лерочка, ты у меня умница. Эта квартира твоя. Только твоя».
Я тогда не понимала, зачем она это повторяет.
Поняла на второй день после свадьбы.
Валентина Петровна приехала к нам «просто так, с пирогами». Села за стол, разлила чай и сказала, глядя мне прямо в глаза:
— Лерочка, милая, а давай ты оформишь дарственную на Андрюшу. Ну, на всякий случай. Мало ли что в жизни бывает.
Я тогда растерялась. Андрей засмеялся:
— Мам, ты чего? Какая дарственная?
— Ну как какая! Вы же семья теперь. Всё общее должно быть.
Я промолчала. Но запомнила этот взгляд — оценивающий, жёсткий. Как будто она прикидывала, сколько я стою в килограммах.
Дальше началось по нарастающей. Сначала невинные вопросы: «А документы где хранятся? А в какой нотариальной конторе оформляла?» Потом намёки: «Андрюша у меня такой доверчивый, надо бы ему подстраховаться». А потом прямым текстом: «Квартира должна быть на семью, а не на одну тебя».
Андрей отмалчивался. Всегда. Или говорил: «Мам, хватит». Но никогда — никогда — не говорил ей: «Это не твоё дело».
Я пыталась объяснить ему, что чувствую. Что мне больно, когда его мать обсуждает моё наследство, как будто оно ничего не значит. Как будто бабушка Лида, её жизнь, её любовь ко мне — это просто строчка в реестре.
— Да брось ты, — говорил Андрей. — Она просто волнуется. Ты же знаешь, какая она.
Я знала. Именно поэтому и боялась.
А сегодня Валентина Петровна позвонила и сказала без предисловий:
— Лера, мы тут посоветовались с Андреем. Надо бы тебе составить завещание. Ну, чтобы, если что, квартира не ушла непонятно кому. Впиши меня и Андрея. Поровну.
Я молчала так долго, что она переспросила:
— Алло? Ты слышишь меня?
— Слышу, — сказала я тихо. — Валентина Петровна, это моя квартира. От моей бабушки. Ваша семья не имеет на неё никаких прав.
Она засмеялась. Коротко, презрительно.
— Моя семья? Милочка, ты жена моего сына. Значит, ты и есть моя семья. И если ты не понимаешь, как это работает, я тебе объясню. Андрей — мой единственный ребёнок. И всё, что у него есть, — это и моё тоже.
— У него нет этой квартиры, — сказала я. — У меня есть.
— Пока, — ответила она. — Пока есть.
И повесила трубку.
Я стояла посреди нашей съёмной однушки — той, в которой мы жили, потому что Андрей не хотел «пока» переезжать в бабушкину квартиру, говорил, что там «старый ремонт» и «надо подумать». А я сдавала её за пятнадцать тысяч в месяц и откладывала деньги на тот самый ремонт.
Андрей наконец оторвался от телефона.
— Ну и чего ты разнервничалась? Мама просто хочет, чтобы всё было по-честному.
— По-честному? — У меня перехватило горло. — Андрей, это квартира моей бабушки. Она оставила её мне. Не тебе. Не твоей матери. Мне.
— Ну да, — он пожал плечами. — Но мы же семья. Почему ты так жадничаешь?
Жадничаю.
Я посмотрела на него — на этого человека, с которым прожила четыре года, три из которых в браке. На его мягкие черты, на вечно виноватый взгляд, на эту привычку сутулиться, когда разговор становится неудобным.
— Скажи мне честно, — попросила я. — Ты правда считаешь, что я должна отдать вашей семье то, что заработала моя бабушка?
Он помолчал. Потом сказал:
— Не отдать. Просто... ну, включить нас. На всякий случай.
— На случай чего?
— Ну, мало ли. Вдруг ты... — он запнулся. — Вдруг что-то случится.
— Вдруг я умру, — закончила я за него. — И тогда вы с мамой поделите мою квартиру.
— Да не так! — он вскочил. — Лер, ты всё искажаешь! Мама просто хочет, чтобы...
— Чтобы что? — я шагнула к нему. — Чтобы контролировать? Чтобы я знала своё место? Чтобы я помнила, что в этой семье ничего не моё?
Он отвернулся.
И я вдруг поняла: он не защитит меня. Никогда. Потому что для него мама — это святое. А я — это просто жена. Которую, в теории, можно заменить.
На следующий день я поехала к нотариусу. Составила завещание. На случай, если со мной что-то случится, квартира переходит моей двоюродной сестре Ольге. Той самой, которая помогала бабушке в последние годы, когда я уже не успевала из-за работы.
Копию завещания я отправила Валентине Петровне. С коротким сообщением: «Квартира от бабушки — моя собственность. Ваша семья не имеет на неё никаких прав. Запомните это».
Андрей звонил пять раз. Я не брала трубку.
Вечером пришла к нему. Он сидел на кухне, бледный.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Абсолютно.
— Мама в истерике.
— Пусть успокоится, — я села напротив. — Андрей, я люблю тебя. Но я не собираюсь отдавать то, что мне дорого, только потому, что твоя мать решила, будто имеет право на мою жизнь.
— Но мы же семья...
— Семья — это когда муж встаёт на сторону жены, — перебила я. — А не когда жена должна доказывать, что она чего-то стоит.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
— Может, нам стоит пожить отдельно. Подумать.
Я кивнула.
— Может, и стоит.
Сейчас я живу в бабушкиной квартире. Сделала косметический ремонт — покрасила стены в светло-серый, повесила бабушкины фотографии в новых рамках. По вечерам пью чай на кухне и смотрю в окно, на те же самые тополя, что помню с детства.
Андрей иногда пишет. Спрашивает, как дела. Я отвечаю коротко. Валентина Петровна больше не звонит.
Я не знаю, вернётся ли он. Не знаю, хочу ли я, чтобы он вернулся.
Но я точно знаю одно: в этой квартире пахнет бабушкиным компотом. И это место — моё.