Когда Алексей положил руку на моё плечо и сказал: «Надь, нам нужно поговорить о квартире Кати», — я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Мы сидели на кухне, он смотрел куда-то в сторону окна, не в глаза.
— О какой квартире? — я поставила чашку на стол.
— Ну, та однушка, что твоя мама ей оставила. Слушай, Светка сейчас в трудной ситуации. Развод, съёмная хата дорогая, ребёнок... Мы же одна семья, правда?
Я молчала. Света — его младшая сестра, тридцать два года, вечно в каких-то переделках. То кредит на машину, которую через год продала в два раза дешевле, то бизнес с подругой, который прогорел за три месяца. А теперь вот развод. Третий, если что.
— Алёш, это квартира Кати. Мама оставила её ей, — я говорила медленно, будто объясняла что-то очевидное. — Катя там живёт, учится, работает.
— Да понимаю я! — он провёл рукой по волосам. — Но она молодая, может и у нас пожить. У неё вся жизнь впереди, ещё заработает. А Светке сейчас реально плохо. Алименты бывший не платит, на работе сокращение...
Я посмотрела на мужа. Мы вместе одиннадцать лет. Он хороший человек, правда. Добрый, не пьёт, с дочкой моей ладит. Но есть у него одна особенность — Света для него святое. Всегда была. Когда мы познакомились, он сразу предупредил: «У меня сестра, она младшая, я за неё отвечаю». Я кивала, мне казалось это трогательным. Старший брат, опора семьи, всё такое.
Только вот опора получалась односторонняя. Это мы три года назад Свете на новый айфон скидывались, когда она «случайно» свой в унитаз уронила. Это наш отпуск в Сочи отменили, потому что Светке срочно понадобились деньги на лечение зуба — имплант, не меньше. Я молчала. Семья же.
Но квартира Кати — это другое.
— Алёш, — я взяла его за руку. — Эту квартиру моя мама покупала специально для Катьки. Ещё когда ей четырнадцать было. Мама знала, что больна, хотела оставить дочке что-то своё. Ты же помнишь, как она последние два года работала на двух работах, чтобы кредит быстрее закрыть?
— Помню, — он кивнул, но руку отодвинул. — Но твоя мама Свету тоже любила. Называла её своей девочкой. Она бы поняла.
Вот это было ниже пояса. Мама действительно к Свете хорошо относилась, но именно потому, что Света умела быть обаятельной. Приезжала, обнимала, называла «мамуля», приносила цветы. А потом через неделю звонила Алексею: «Лёш, выручай, у меня тут ситуация...»
— Мама оставила квартиру Кате, — я повторила тверже. — Завещание есть. И я не могу просто сказать дочери: «Знаешь, собирай вещи, тётя Света въезжает».
— Я не говорю «просто так»! — он повысил голос, что для него редкость. — Пусть Света пока поживёт, год-два, встанет на ноги, а потом съедет. Катя же не на улице будет, у нас комната есть.
Комната. Двенадцать метров в двушке, где мы с Алексеем спим в гостиной на раскладном диване. Катя туда вещи не поместит, не то что жить.
— А если Света не встанет на ноги? — я спросила тихо. — Как обычно?
Он побледнел.
— Ты это серьёзно? Ты мою сестру...
— Я твою сестру знаю одиннадцать лет, — перебила я. — И я вижу, что каждый раз, когда у неё «временные трудности», они почему-то становятся нашими постоянными.
Мы замолчали. За окном кричали дети, хлопала дверь у соседей. Обычные звуки вечера. Только вот внутри у меня всё сжалось в тугой комок.
— Надя, я прошу тебя, — он посмотрел наконец мне в глаза. — Это моя сестра. Единственная. Если я ей не помогу, кто поможет?
— А Катя? — я встала из-за стола. — Она тебе кто?
— Не начинай, — он отвернулся. — Я к ней хорошо отношусь, ты знаешь.
Да, хорошо. Не бил, не обижал, на день рождения дарил подарки. Но родной не стала. Для него семья — это он, я и Света. Катя где-то рядом, но не внутри этого круга.
Вечером я позвонила дочери. Ей двадцать три, она работает дизайнером в небольшой студии, по вечерам подрабатывает фрилансом. Снимает ту самую мамину однушку на окраине — тридцать восемь квадратов, светлая, с видом на парк. Мама успела там пожить всего полгода, потом больница, потом...
— Мам, привет, — Катин голос был уставший. — Что-то случилось?
— Нет, просто хотела услышать тебя.
Мы поговорили о работе, о её проекте, о том, что она собирается на выходных перекрасить стены в спальне. Мама обожала голубой цвет, Катя хочет сделать серо-бежевый, современный.
— Мам, ты точно в порядке? — она почувствовала что-то. — Голос какой-то не такой.
— Всё нормально, солнышко. Просто устала.
Я не сказала ей про разговор с Алексеем. Не могла.
На следующий день он пришёл с работы с подкреплением. Света сидела на нашей кухне, глаза красные, платок в руках.
— Надюш, — она всхлипнула. — Я не знаю, что делать. Квартиру снимать не на что, мама Серёжина сказала, что к ним нельзя с ребёнком...
Серёжа — её пятилетний сын. Хороший мальчик, жалко его.
— Света, — я села напротив. — Я понимаю, что тебе сложно. Но квартира принадлежит Кате.
— Да я понимаю! — она схватила мою руку. — Я не навсегда, правда! Ну год, максимум два. Я найду работу получше, накоплю, сниму своё. Катюша же не выгонит племянника на улицу?
Племянника. Формально да, Серёжа Катин племянник. Только они виделись от силы раз пять за всю жизнь.
— Катя там живёт, — я высвободила руку. — У неё там вещи, работа, жизнь.
— Она молодая! — Света повысила голос, слёзы мгновенно высохли. — У неё всё впереди! А мне тридцать два, я одна с ребёнком, понимаешь?
Понимаю. Понимаю, что в двадцать три ты вышла замуж за обеспеченного мужчину, не работала, тратила на шопинг и салоны. Понимаю, что в двадцать семь развелась, получила приличные алименты, но умудрилась их просадить на «бизнес» с подругой. Понимаю, что второй брак продлился полтора года, третий — меньше года.
Но я не сказала этого вслух. Посмотрела на Алексея. Он стоял у окна, плечи напряжены.
— Нет, — сказала я просто. — Квартира Катина. Это последнее, что осталось от моей мамы. И я не отдам её.
Света вскочила.
— Вот ты какая! — она схватила сумку. — Алёшка, ты видишь? Чужие люди мы ей! Я же говорила!
Хлопнула дверь. Алексей обернулся. Лицо каменное.
— Надеюсь, тебе спокойнее теперь, — бросил он и ушёл в комнату.
Три дня мы почти не разговаривали. Он приходил поздно, ел молча, уходил рано. Света названивала ему по десять раз на дню, я видела на экране его телефона. Один раз он ответил при мне: «Я решаю, Светк, я решаю».
На четвёртый день я сидела на кухне с чаем, когда он вошёл. Сел напротив.
— Надь, давай я сам поговорю с Катей, — сказал он тихо. — Объясню ситуацию. Она же не монстр, поймёт.
— Не надо, — я покачала головой.
— Почему? Ты боишься, что я её уговорю? — в голосе появилась обида. — Или ты мне не доверяешь?
Я посмотрела на него. На этого мужчину, с которым прожила одиннадцать лет. Который так и не смог выбрать между сестрой и нами. Который сейчас искренне не понимает, почему я против.
— Потому что это будет означать, что я предала маму, — сказала я. — И предала Катю. И себя заодно.
— Громкие слова, — он усмехнулся. — Предательство. Мы же о временном жилье говорим.
— Нет, — я встала. — Мы говорим о том, что важнее. И ты уже выбрал.
Он не ответил. Ушёл на работу, хлопнув дверью тише, чем Света, но с тем же посылом.
Вечером я встретилась с Катей в кафе рядом с её домом. Рассказала всё. Она слушала, мешала ложечкой остывший капучино.
— Мам, — сказала она наконец. — Я могу уехать. Если тебе так проще. Найду съёмную квартиру, как-нибудь...
— Нет, — я взяла её руку. — Ты никуда не уедешь. Это твоё. Бабушка хотела, чтобы у тебя был дом.
Она кивнула. Глаза влажные, но не плачет. Сильная девочка выросла.
— А как же вы с Алексеем?
Вот это вопрос. Как же мы?
Я не знала ответа тогда. Не знаю до конца и сейчас. Алексей так и не простил мне отказ. Света тоже. Она нашла какую-то комнату за двенадцать тысяч, звонит брату, плачется. Он помогает деньгами — нашими общими деньгами, но я молчу. Устала воевать.
Мы живём вместе, но будто в параллельных мирах. Он вежлив, я тоже. По вечерам сидим, смотрим телевизор, обсуждаем погоду и счета. Не обсуждаем Свету. Не обсуждаем Катю. Не обсуждаем нас.
Иногда я думаю: может, надо было уступить? Ради семьи, ради мира?
Но потом вспоминаю мамины руки, красные от стирки чужого белья, которое она брала на дом, чтобы быстрее выплатить ипотеку. Вспоминаю, как она гладила Катины волосы: «Это тебе, солнышко. Чтобы ты всегда знала — у тебя есть дом».
И понимаю: я сделала правильно. Пусть даже это стоило мне покоя.