Я стояла в дверях собственного дома и смотрела на три чемодана, сумку с кастрюлями и коробку с постельным бельём. А ещё на свекровь Галину Петровну, её сестру Людмилу и племянника Кирилла — парня лет двадцати пяти с наушниками на шее и равнодушным лицом.
— Ну что, Лен, помогай заносить, — свекровь уже протягивала мне ручку от чемодана. — Мы ненадолго, пока ремонт закончится. Месяца три, не больше.
Я не взяла ручку.
— С чего вы взяли, что я пущу вас жить в свой дом?
Повисла тишина. Такая, что стал слышен шум проезжающих машин и чей-то детский крик во дворе. Галина Петровна медленно опустила руку.
— То есть как это? — она смотрела на меня так, будто я сказала что-то на китайском языке. — Серёжа же разрешил.
— Серёжа? — я усмехнулась. — Серёжа уже полгода как съехал к своей двадцатидвухлетней стажёрке. Или вы не в курсе?
Людмила ахнула и схватилась за сердце — привычный жест, которым она всегда прикрывала неловкость. Кирилл сдвинул наушники на уши, явно решив, что разборки его не касаются.
— Лена, ты чего? — свекровь сделала шаг вперёд. — Какая стажёрка? Серёжа мне ничего не говорил. Вы просто поссорились, это бывает. Зато мы поможем вам помириться, я с ним поговорю...
— Не надо со мной разговаривать как с идиоткой. — Я прислонилась плечом к дверному косяку. — Ваш сын ушёл. Забрал вещи, оставил записку и половину денег на счёте — очень благородно, правда? Он снимает квартиру на Советской, если хотите адрес.
Галина Петровна открыла рот, закрыла. Потом снова открыла:
— Но дом же... дом на вас обоих оформлен!
— Дом в моей собственности. Я покупала его на деньги от продажи бабушкиной квартиры, ещё до свадьбы. Серёжа только прописан здесь.
Я помнила, как мы оформляли документы. Как Галина Петровна тогда, восемь лет назад, долго возмущалась: «Как это не на двоих? Вы же семья!» Но я настояла. Единственное решение за всю нашу совместную жизнь, в котором не уступила.
— Значит, бросишь нас на улице? — голос свекрови стал тонким, обиженным. — Мы же родня. У нас в квартире потолок обвалился, там жить невозможно. Ты же знаешь, у меня пенсия маленькая, съёмное жильё не потянем...
— Серёжа неплохо зарабатывает. Пусть снимет вам квартиру.
— У Серёжи сейчас трудности. — Свекровь сжала губы. — Его сократили две недели назад.
Я вздохнула. Конечно. Конечно, сократили. Серёжа всегда умел оказываться в ситуациях, где кто-то другой должен был его вытаскивать. Когда-то я думала, что это моя роль — быть тем человеком, который подставит плечо. Потом поняла: он просто привык, что плечо всегда есть.
— Лена, миленькая, — Людмила подошла ближе, от неё пахло дешёвыми духами и нафталином. — Мы тихонько, мы не будем мешать. Я готовить умею, помогу по хозяйству. А Кирюша — он программист, может интернет настроить...
Кирилл даже не поднял глаз от телефона.
Я смотрела на них и вспоминала. Как Галина Петровна учила меня «правильно» гладить Серёжины рубашки — против шерсти, чтобы воротничок стоял. Как Людмила однажды съела мой торт, который я пекла на годовщину, потому что «он же в холодильнике стоял, думала, можно». Как Серёжа каждый раз вставал на их сторону: «Ну мама же не специально. Ну тётя Люда не знала».
— Три месяца, — повторила свекровь. — Ну или два. Мы быстро.
— Нет.
— Лена!
— Нет, — я выпрямилась. — Я не обязана решать ваши проблемы. Серёжа бросил меня, но почему-то именно я должна приютить его родственников? Как это работает в вашей голове?
Галина Петровна покраснела. Людмила всхлипнула. Кирилл наконец оторвался от телефона и посмотрел на меня с лёгким интересом — кажется, впервые за всё время.
— Ты всегда была жёсткой, — свекровь взяла чемодан за ручку. — Серёжа мне говорил. Что ты холодная. Что с тобой невозможно.
— Возможно. — Я пожала плечами. — Но дом всё равно мой.
Они ушли молча. Галина Петровна шла первой, Людмила семенила сзади, Кирилл тащил самый тяжёлый чемодан, не выпуская телефон из руки. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
В доме было тихо. Слишком тихо. Я прошла на кухню, включила чайник. Посмотрела на стол — на нём всё ещё лежала Серёжина кружка, та, с надписью «Лучшему мужу». Подарок на прошлый Новый год. Я тогда ещё не знала про стажёрку. Про то, как он задерживается на работе. Про то, как изменился его запах — стал слаще, будто он купался в чужом геле для душа.
Телефон завибрировал. Серёжа.
«Мама сказала, ты их выгнала. Ты совсем озверела?»
Я посмотрела на сообщение. Потом набрала ответ:
«Твоя мама может жить с тобой и твоей стажёркой. Места хватит».
Ответ пришёл мгновенно:
«Лена, не будь ребёнком».
Я заблокировала его номер. Выключила телефон. Налила чай в свою кружку — белую, простую, без надписей. Села у окна.
На улице Галина Петровна голосила в телефон, размахивая свободной рукой. Людмила утирала слёзы платком. Кирилл курил, глядя в экран. Через десять минут подъехало такси.
Я смотрела, как они уезжают. И не чувствовала ни вины, ни облегчения. Просто усталость. Такую глубокую, старую усталость, будто я тащила что-то тяжёлое очень долго и наконец-то поставила на землю.
Дом остался мой. Но в нём было пусто.
Может быть, это и есть цена свободы — пустота, которую предстоит наполнить заново. Только на этот раз — собой.