Я стояла у плиты, помешивая соус, когда услышала её голос в прихожей:
— Андрюша, ну что ты как чужой! Это же твой дом!
Не мой. Наш. А если точнее — мой, потому что ипотеку оформляли на меня, когда у Андрея кредитная история была никакая. Но это я молчу. Пока молчу.
Свекровь Галина Петровна прошла на кухню, даже не разувшись. По паркету, который я вчера мыла два часа, остались влажные следы от её замшевых ботинок.
— Машенька, ты не против, если я тут немного приберусь? — она уже открывала шкафчики, заглядывала в холодильник. — Ой, а это что за творог? Посмотри срок годности, а то мой мальчик отравится.
Творог был свежий, купленный утром. Но я проверила — рефлекс уже выработался за два года брака.
— Всё нормально, Галина Петровна.
— Зови меня мама, — она поморщилась. — Я же тебе не чужая.
Андрей устроился на диване с телефоном. Он всегда так делал, когда приезжала его мать — становился невидимкой. Я одна оставалась на линии огня.
— Знаешь, Машенька, — свекровь вытащила из холодильника мою кастрюлю с борщом, понюхала, — мне Люся вчера звонила. Помнишь Люсю? Она говорит, её дочка, Оленька, в разводе. Такая хорошая девочка, экономист, в банке работает.
Я выключила плиту. Соус больше не требовал внимания, а вот этот разговор — требовал.
— И что?
— Да ничего, — Галина Петровна достала тряпку из-под раковины, начала протирать уже чистую столешницу. — Просто говорю. Оленька всегда так Андрюшу по-матерински жалела, когда он болел. Помнишь, в девятом классе у него ангина была?
Я не помню. Меня тогда ещё в этом городе не было.
— Галина Петровна, вы хотите что-то сказать?
— Ой, да что ты! — она всплеснула руками. — Просто думаю, может, вам рано ещё детей заводить? Ты же работаешь, устаёшь. А Андрюша у меня слабенький был, ему внимание нужно.
Андрею тридцать один год. Он не болел ничем серьёзнее простуды последние пять лет. Но в глазах матери он навсегда остался тем мальчиком с ангиной.
— Мы справимся, — я старалась говорить ровно.
— Ну-ну, — свекровь открыла мусорное ведро, заглянула туда с таким видом, будто я хранила там государственную тайну. — А я вот подумала: может, Андрюша переедет ко мне на недельку? Я ему покормлю нормально, погляжу рубашки. А то у тебя вечно на пуговицах затяжки.
Затяжки были на одной рубашке. Которую Андрей сам постирал в горячей воде, не глядя на ярлык.
Я посмотрела на мужа. Он листал ленту, старательно не поднимая глаз.
— Андрей, — позвала я.
— М?
— Твоя мама предлагает тебе переехать к ней.
— Да ладно, мам, — он наконец оторвался от экрана, но смотрел не на меня, а куда-то в угол. — Зачем?
— Да я ж вижу, сынок, ты похудел! — Галина Петровна подлетела к нему, провела ладонью по щеке. — Небось, не кормит она тебя. Всё на работе пропадает.
Андрей работал удалённо. Я — в офисе, с девяти до шести. Ужин готовила я. Обед готовила я. Завтрак, если успевала, тоже я.
— Мам, всё нормально.
— Нормально, нормально, — она вернулась к холодильнику, начала доставать контейнеры. — А это что? Майонез магазинный? Ты же знаешь, у Андрюши на него аллергия!
Аллергии не было. Я проверяла — специально готовила салаты с майонезом, никакой реакции.
— Галина Петровна, — я сделала глубокий вдох, — может быть, вы всё-таки разуетесь? А то следы по всей квартире.
Она посмотрела на меня так, будто я попросила её станцевать на столе.
— Ой, Машенька, ну ты же молодая, тебе не трудно помыть. А у меня спина болит, нагибаться тяжело.
Спина не мешала ей копаться в моих шкафах и таскать кастрюли.
— Разуйтесь, пожалуйста.
— Андрюша, — свекровь повернулась к сыну, — ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Он молчал. Просто молчал, глядя в телефон, и я вдруг поняла — вот он, момент. Сейчас или никогда.
— Андрей, — я подошла к дивану, забрала у него телефон. — Посмотри на меня.
Он посмотрел. Испуганно, как тот мальчик с ангиной, наверное.
— Твоя мама приходит сюда третий раз за неделю. Она проверяет мой холодильник, критикует мою готовку, предлагает тебе съехать. А ты молчишь. Всегда молчишь.
— Маш, ну она же не со зла...
— Не со зла? — я почувствовала, как внутри что-то ломается. Не со злостью, а с облегчением. — Она только что сказала, что я плохо тебя кормлю. В квартире, за которую я плачу ипотеку. Готовя ужин, который ты даже не попробовал ещё.
— Машенька, милая, — Галина Петровна попыталась взять меня за руку, но я отстранилась. — Ты не так поняла. Я просто волнуюсь за сына.
— Я всё правильно поняла, — голос звучал чужим, твёрдым. — Вы волнуетесь за сына. Замечательно. Волнуйтесь у себя дома. Звоните ему, приглашайте в гости, пеките пироги. Но не приходите сюда проверять, как я справляюсь с ролью жены. Потому что справляюсь я отлично. А вот он, — я кивнула на Андрея, — со своей ролью мужа — не очень.
Андрей побледнел.
— Маша, ты чего?
— Я? Ничего. Просто наконец-то говорю то, что думаю. Послушайте, уважаемая свекобра! Хватайте своего сыночка и убирайтесь из моей квартиры к чертовой матери!
Тишина была такая, что слышно было, как капает вода из крана. Надо бы починить прокладку.
Галина Петровна схватила сумку, на ходу натягивая куртку:
— Андрей! Пойдём. Немедленно.
Он встал. Медленно, неуверенно, но встал. Посмотрел на меня, на мать, снова на меня.
— Маш...
— Иди, — я устала. — Раз ничего не можешь сказать — иди.
Они ушли. Дверь хлопнула, и я осталась одна на кухне, где пахло остывшим соусом и чужими замшевыми ботинками.
Телефон зазвонил через час. Андрей.
— Прости, — сказал он. — Я не знал, что тебе так тяжело.
— Знал, — ответила я. — Просто делал вид, что не знаешь.
— Что теперь?
Я посмотрела на квартиру. Моя кухня, мой паркет, моя ипотека. Наша, должна была быть наша. Но что-то пошло не так ещё тогда, когда он в первый раз промолчал.
— Не знаю, Андрей. Честно не знаю.
Повесила трубку. Помыла следы от ботинок. Починила кран — оказалось, просто прокладку подтянуть надо было.
Он вернулся поздно вечером, с пакетом — там были цветы и шоколад, как будто это что-то решало.
— Я поговорил с мамой, — сказал он, стоя в дверях. — Сказал, что так нельзя.
— И что она?
— Обиделась. Сказала, что я неблагодарный.
Я смотрела на него — уставшего, растерянного, не знающего, как быть. И поняла: мы можем попробовать начать сначала. Или я могу попробовать начать сама — без него, без его матери, без этого вечного молчания.
— Поживём — увидим, — сказала я.
И это была правда. Самая честная правда за последние два года.